Выбраться было куда проще, чем проникнуть. Не знаю, чем думали эти идиоты-охранники, когда оставили открытым окно второго этажа, на котором стояла пепельница, полная окурков. Даже с базовой подготовкой человек может спокойно спрыгнуть со второго этажа. Да, высота тут чуток повыше, чем в обычном офисном здании, но всё же вполне терпимо, особенно если знать, как правильно гасить инерцию падения.

Пальцы в перчатках зацепились за окно, и высота падения тут же уменьшилась на мой рост. Немного энергии в тело — и вот я уже на земле рядом с лечебницей. Тень, спрятанный в татуировке, благостно урчал, довольный от того, что я разрешил ему убить ублюдка, одержимого бездной.

Духовный слуга растерзал горло с такой яростью, что даже я удивился, но времени на удивления не было, и я максимально быстро вырезал сердце ублюдка, в котором зрело зерно, и, завернув его, забросил в рюкзак, там же, где покоились глаза Ингрид.

Не знаю, зачем я забрал её глаза, оставив на месте всё остальное, но в моменте мне показалось это правильным решением. Только если зерно бездны — вещь, которая поможет мне усилиться, то глаза — обычный мусор. Осознав эту мысль, я понял, что забрать их было не вполне моим решением, и это, мягко говоря, меня напрягло. Мало мне Владыки Металла, который пытается перехватывать контроль над этим телом, так ещё и осколок Алистера пытается влиять на принятые мной решения, но в отличие от демона он делает это куда мягче. Похоже, мне придётся пересмотреть своё отношение к ежедневным медитациям и усилить контроль разума.

Перебравшись через трёхметровый забор, я первым делом направился к небольшой речушке, протекающей через парк. Нужно быть последним идиотом, чтобы таскать в рюкзаке за спиной вырезанные глаза и сердце. Любой патруль — и пуля в лоб мне обеспечена. Полиция империи — не самые добрые ребята, от которых лучше держаться подальше.

Поверье о том, что ожившие мертвецы не могут пересечь текущую воду, появилось не просто так. На деле, конечно, могут, особенно по приказу. Она им просто неприятна, так как текущая вода и горящий огонь лучше всего убирают чужеродную энергетику, такую как некро, и самое главное — остаточную эманацию бездны.

Речушка вилась через парк тёмной лентой, чёрной от ночи и чуть желтоватой там, где её касались редкие фонари с того берега. Метра три ширины, быстрое течение и, судя по берегу, каменистое дно. Самое то, чтобы уходить от преследователей с собаками. Я усмехнулся своей реакции: пусть пройдёт ещё две сотни лет, а я всё равно буду помнить, как раз за разом сбегал из рабского лагеря, и плевать мне было на побои. Лишь когда узнали, что у дикого мальчишки есть лекарские навыки, тогда меня стали брать ассистентом военные врачи, а увидев мой талант и способности, один из докторов добился моего перевода из рабов в слуги, что основательно изменило мою жизнь. Небо, как же давно всё это было. На теле Алекса нет шрамов от хлыста надсмотрщика, но они всё ещё в моей душе и памяти.

К демонам воспоминания, пора закончить то, что я начал. Я выбрал место, где вода ныряла под низкий каменный мостик и сразу за ним вырывалась на перекат с белыми гребешками. Ниже по течению находился широкий бетонный коллектор, соединённый с ливневкой. Что туда попадает, через десять минут окажется в большой реке, а через несколько дней окончательно уйдёт в Северное море.

Самое то для моих целей. Я опустился на корточки у самой воды и снял рюкзак. Мелкий дождик продолжал накрапывать, и капли с капюшона падали мне на руки. Под фонарём через дорогу прошёл, шатаясь, какой-то поздний гуляка, негромко напевая под нос фривольную песенку. Кажется, у кого-то был отличный вечер.

Первым делом я достал тряпку с глазами. Развязал тугой узел и раскрыл ткань. На моей ладони лежали два остекленевших глаза, которые незряче смотрели куда-то в запределье. Алистер Пен-Искар, мне плевать, что ты хотел с ними сделать. Мы связаны клятвой, но если ты ещё раз попробуешь влиять на меня в подобном ключе, то клянусь Небом, я придумаю, как выжечь тебя из останков ядра. А теперь пора прощаться с Ингрид Вольф.

— Не найди покоя, сука, — сказал я негромко. — И пусть твои демоны терзают твою душу так же долго, как ты терзала чужие тела.

Короткий взмах — и два глаза улетели по широкой дуге, а вместе с ними платок спланировал в бурлящий поток. Воды речушки проглотили глаза практически без звука. Пара ударов сердца — и эти глаза уже не найдёт даже самая опытная ищейка. Кто-то предпочёл бы более ритуализированный исход, но Небо не любит театральщину. Небо ценит результат, как и я.

Тень в татуировке отозвался коротким одобрением. На крысином языке это значило что-то вроде «правильно, вожак, ненужная добыча отдана воде. В глазах нет крови. Невкусные». Мой слуга становится умнее с каждой охотой.

Теперь нужно заняться сердцем одержимого ублюдка. Я расстелил на плоском камне второй кусок ткани и достал тёмный, тяжёлый комок плоти, ещё хранящий чужой жар. Внутри продолжало пульсировать крошечное зерно, размером с рисинку, тёмное и матовое, как застывшая капля смолы. Оно дёрнулось, ощутив меня, и попыталось спрятаться глубже в мышцу. Слишком поздно, тварь, ты в моей власти.

Я опустил руки в ледяную воду по локоть, пальцы свело за пять ударов сердца. Некроэнергия в холодной текущей воде ведёт себя совсем не так, как в воздухе. Воздух её разносит, тёплая стоячая вода её копит, а холодное течение её разъедает и тут же уносит прочь. Старики говорили, что хороший некромант после работы всегда моет руки в горной речке. Иначе через пару лет начинает гнить заживо. Не совсем верно с медицинской точки зрения, но крупицы истины есть в подобной практике. Пусть я и не некромант в полной мере, но работа с некроэнергетикой всегда оставляет отпечаток на своём носителе.

Чёрное солнце в груди подалось вперёд, тёплое и жадное оно хотело сожрать зерно. Я аккуратно направил тонкую нить некроэнергии в сердце Вента. Тут важно чётко контролировать поток, чтобы не повредить зерно. Плоть практически сразу начала постепенно темнеть, сморщиваться, а следом рассыпаться чёрным жирным пеплом, который течение тут же подхватывало и уносило прочь. Шаг за шагом я дезинтегрировал эту мерзость, а река тут же уносила прочь. Мышечные волокна. Жировая прослойка. Слой за слоем, как опытный скульптор из простого куска камня делает произведение искусства, так и я очищал зерно бездны.

Со стороны это, наверное, выглядело очень глупо. Парень с капюшоном на корточках у воды, держит руки в речке и смотрит на свои пальцы, как алкаш, обронивший последнюю монету в прорубь. Я коротко усмехнулся. Плевать, как это выглядит, важен результат.

Зерно я почувствовал кончиками пальцев раньше, чем увидел. Маленькое и плотное, оно оседало на дне ладони, как камешек на дне сита. Я аккуратно поднял ладонь над водой, и в свете далёкого фонаря оно блеснуло тусклым красным. Как засохшая капля крови, спрессованная до твёрдости рубина. От него тянуло той же сладковато-гнилостной мерзостью, которую я чуял через смотровое окошко в палате психа, но пройдет буквально полчаса и оно окончательно уснет перестав так сильно фонить.

Я завернул его в чистый кусок ткани, отдельный, и убрал в самый дальний кармашек рюкзака. Что с ним делать — решу позже. Слишком уж сильно на меня повлияли демонические пути, которые говорят, что силу надо использовать.

Стоило мне вытащить из воды красные кисти с плохо слушающимися пальцами, как я почувствовал судороги. Это всего лишь неудобства, главное, что текущая вода унесла всё с собой, и даже если кто-то сумеет взять мой след, то он закончится именно тут.

Поверья людей не возникают на пустом месте. Текущая вода останавливает мертвецов, просто потому что она очищает всё на своём пути. Моя умница не мешала мне, но в закреплённом наушнике я время от времени слышал её дыхание. Глянув на часы, я понял, что у нас есть ещё целое утро, прежде чем мне придётся возвращаться в Блэкфен.

Самое удивительное, что поймать таксиста на улице оказалось на удивление легко, и я вышел за квартал от квартиры Миры — застарелая паранойя не лечится. Проверив, нет ли за мной хвоста, я аккуратно обошёл все места с камерами и уже через несколько минут тихонько постучался в дверь, которую мне открыли практически мгновенно.

— Целый. — Одно слово, а сколько в нём было эмоций. Страсть, облегчение, радость и ещё такой дикий коктейль ощущений. Не успел я закрыть за собой дверь, как она впилась в меня поцелуем, и всё, что было за пределами этой квартиры, осталось где-то далеко. Мне было плевать на всё, кроме того, что эта прекрасная женщина хочет меня, а я хочу её.

Одежда и ботинки полетели в сторону, а я уже прижимал Миру к стене, приподняв на руках. Я чувствовал, как часто бьётся её сердце, и это эхо отдавалось в моей груди. Не было ничего, кроме ритмичных движений и бешеной страсти, захватившей нас с головой.

Спустя вечность мы сидели на кухне и пили вино.

— Алекс.

— М?

— Это действительно было нужно?

Я ответил сразу. Не потому, что не знал ответа, скорее наоборот — потому что знал слишком много ответов. И ни один из них не был полным и честным. Даже ей я не мог рассказать полностью всё: такая информация может сломать и сильнейших, а я не готов её потерять.

Задумавшись, я смотрел в окно, за которым начинался рассвет, пробивающийся через серую морось, и думал, что мне ответить этой прекрасной женщине. Вдох-выдох — и решение принято: мне нужно рассказать ей ещё один фрагмент правды. Я не хочу ей лгать, хоть и за годы моей прежней жизни научился это делать почти идеально.

— К сожалению, да, — сказал я. — Это был мой единственный шанс выжить.

Мира медленно подняла бокал. Сделала большой глоток, а потом поставила обратно на столик.

— Алекс, это уже не первый раз, когда ты ведёшь себя совсем не так, как восемнадцатилетний парень, выросший в приюте. И меня это немного пугает.

— Знаю. И могу понять, что ты думаешь.

— Ингрид уже была в лечебнице, из таких не выходят, и рано или поздно она стала бы овощем. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Но ты всё равно пошёл туда, невзирая на охрану. Я верю, что твоя кровь может тебя толкать на такие безумства, о вашем роде даже в приграничье говорят, что вы безумцы, но можешь объяснить почему? Почему ты её не оставил гнить там?

Я отвёл взгляд и задумался, как ей всё это объяснить. И я словно услышал чуть рычащий голос в моей голове: «Нет, брат. Ты должен рассказать ей правду, пусть частичную, но правду. Она заслужила». Спасибо тебе, Лао Бай, что даже когда тебя нет рядом, ты всё ещё со мной, и твои мудрые советы помогают мне жить.

— Мира, — я наконец поднял на неё глаза. — Я не могу нормально тебе объяснить. Прости. Просто… я обязан спросить с каждого из тех, кто разрушил моё ядро. Иначе через несколько лет стану трупом.

Она очень долго смотрела на меня и просто молчала. Так смотрят, когда взвешивают не ответ, а человека, который ответ дал. Я выдержал её взгляд, потому что говорил правду. Единственную правду, которую мог безопасно рассказать.

И тогда она усмехнулась. Чуть грустно и с той странной нежностью, какая бывает только у женщин, которые слишком много понимают и устали этому удивляться.

— Кровь приграничья, — сказала она тихо. — На вас всегда множество ограничений. Сколько ещё?

Этот вопрос звучал как приговор. Она не осуждала меня. Она ставила диагноз. И диагноз, который она ставила, был не про меня — про Алистера Пен-Искара. Та кровь, что не позволяла оставить врага живым. Та кровь, что подталкивала забирать у поверженной женщины не только ядро, но и глаза. И сейчас она объясняла мне меня. И, по её мнению, объясняла полностью. Пусть так и думает. Так безопаснее. Для нас обоих.

— Не знаю.

— В смысле?

— Я должен спросить с каждого, кто виновен в этом преступлении. Дэмион наблюдал, но не делал, и поэтому он жив.

— Это тот парень, твой одноклассник, что помог тебе вытащить меня из лап Штайнера?

— Он самый.

— Что же у вас там за школа? — В её голосе слышалось удивление, а я подумал: и вправду, что же за бардак там творится? Криминальная принцесса, пытающаяся вырваться на свободу, отморозок, желающий порвать цепи, и целитель из чужого мира, что должен отомстить.

— Вот такая хреновая школа. Сегодня была вторая, с которой я взял плату.

— Дай угадаю, если это была Ингрид Вольф, то первый был Давид Морган? — Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— От тебя ничего не утаишь.

— И кто ещё?

— Виктор Райс, он из моей школы. Его жизнь будет следующей, просто потому что устранить его будет проще всего.

— Устранить. — Она сделала большой глоток вина, которое красивой каплей стекало по её подбородку, что я не удержался и слизнул его. — Алекс, ты себя слышишь? Восемнадцатилетний парень говорит «устранить», ты говоришь, словно тебя готовили в училище для имперских гвардейцев. — Как интересно, значит, есть и такие? Девчонка моя, ты бы знала, где я только не учился и у кого.

— Мира, ты мне слишком нравишься, и это ещё одна очень важная причина, чтобы не сдохнуть. Клянусь Небом, если мне придётся убить их всех, чтобы остаться с тобой, я это сделаю. — Она кивнула и задала очень неприятный вопрос.

— Клянусь Небом. Никогда не слышала эту фразу.

— Когда ворон взлетает, куда он летит?

— В небо?

— Значит, небо держит его крылья…

— Красивая метафора, такая чужая и такая верная. Значит, ты собираешься убить и Кайзера, ведь Давид и Ингрид — его люди.

— И его заместителя Лидию. А Кайзера надо взять живым, чтобы пообщаться по душам.

— Алекс, когда ты это говоришь, я тебе верю. Клянусь воронами Триединой, ты точно Пен-Искар, только они такие психи.

— К демонам слова, у нас есть ещё полчаса…

На улице всё ещё моросило. Я натянул влажный капюшон, поправил рюкзак и зашагал в сторону автостанции пешком, оставив за спиной квартиру с женщиной, которая делала меня живым. Клянусь могилами предков, как только я переберусь в столицу, Вернер Штайнер в скором времени лишится своей головы. Никто не имеет права поднимать руку на мою женщину. От внезапно накатившего бешенства губы раздвинулись, обнажая клыки, а из горла вырвался короткий рык, испугавший старушку, шедшую рядом, и она тут же перешла на другую сторону дороги от такого неадеквата.

Автостанция Вэйхолла встретила меня той же стеклянной чистотой, что и сутки назад. Вежливая кассирша, которая продала мне билет в предпоследний ряд у окна и пожелала хорошего пути, не спросив документов, потому что внутренние рейсы между городами графства документов не требовали. Как и не было досмотра багажа. Иначе одному парню пришлось бы долго объяснять, зачем ему с собой охотничий нож, а узнай кто-то, что в моём кармане лежит спящее зерно бездны, то разговор со мной был бы крайне коротким и очень неприятным.

Кивнув водителю, я прошёл к своему месту, бросил рюкзак на колени и натянул капюшон до бровей. Стоило немного поспать, а то ночь была, конечно, приятной, но на редкость бессонной.

Губы всё ещё горели от страстных поцелуев Миры, которая приняла Алистера Пен-Искара таким, какой он есть, со всеми его тайнами. Кто же ты на самом деле, девочка из приграничья с повадками опытного разведчика? Звучит смешно, но я не чувствовал себя вправе спрашивать её об этом, ведь сам я не говорил всего. Может, и глупо, но мне так было проще. В любом случае, я знал, что меня ждут. От этих тёплых мыслей я задремал и проснулся от звонка телефона, когда уже почти подъезжал к Блэкфену.

— Слушаю, — снял я трубку с незнакомого номера, в которой звучал знакомый голос Клыка.

— Привет, Мертвец. Ты сейчас где?

— Через полчаса буду в Блэкфене, а что?

— У нас тут нарисовалось дельце, в котором пригодилась бы помощь от тебя и твоего отмороженного дружка…