Следующие две недели пролетели в волшебном спокойствии. Ротмистр меня почему-то не доставал, да и госпожа Инвитари Лауранна, по понятным причинам, не доставала тоже. О ее судьбе знал весь сервитут, что не мудрено. Охотники, нашедшие тело эльфийки, сдали женьшень в Зоотерику за двенадцать тысяч, после чего для снятия стресса решили погрузиться в нирвану. А таковую услугу у нас в сервитуте предоставляли только массажные салоны с кошкодевочками и наливайка «Лучшее бырло на районе». Так что теперь эту историю на Ваях знали абсолютно все, и в мельчайших подробностях. Василий Тулубаев стал локальной знаменитостью, а очередь на вакансию в его бригаду спорила теперь с бургерной «Быстро и бочка».

Тем не менее, все хорошее когда-нибудь непременно заканчивается, и предвестником этого обычно служит воронок у подъезда и крепкие мужчины со стандартными прическами, трезвонящие в дверь в половине пятого утра. Я выглянул в глазок, глотнул заранее приготовленное зелье, защищающее от ментальной магии, и открыл дверь, как был, в семейных трусах и в майке-алкоголичке.

— Вольт? — спросили меня. — Собирайтесь, вы едете с нами.

— Одеться можно? — смиренно уточнил я, и они разрешили. Хороший знак. Когда хотят получить чистуху, ломают прямо дома, на глазах семьи и соседей. Бедолаге не дают ни одеться, ни умыться, ни проснуться толком. Его берут в оборот сразу и плющат, пока он жалок и растерян. Значит, пока хотят поговорить…

Управление опричной жандармерии находилось неподалеку от площади Хельги Вещего, примерно там же, где и в моей прошлой жизни. Только вот зданьице тут было убогое. Этакий неприметный особнячок в два этажа. Видимо, не так-то много злодеев, умышляющих супротив священной особы, обретается в богоспасаемом граде Воронеже. Было бы супостатов много, и здание построили бы больше и помпезней. Видимо, просто не нужно.

Тем не менее, я особенно не обольщался. Небольшая комната, в которую меня привели, была украшена плакатами с бодрыми надписями: «Признание — царица доказательств» и «Если вы еще не сидите, это не ваша заслуга, а наша недоработка». И это как бы намекало, что взаимопроникновение ноосфер двух миров имеет глобальный характер.

Напротив расположился уже знакомый мне ротмистр Чердынцев и совершенно незнакомый мужик лет пятидесяти, с резко очерченным лицом и припорошенными сединой висками. Оба смотрели на меня внимательно и молчали. Заход оригинальностью не поражал. Видимо, наличие магов-менталистов привело в этой реальности к полному отсутствию такого явления, как следствие. Расслабились ребятки на волшебной-то халяве.

— Ну, рассказывай, — заявил ротмистр. — Мы все знаем. Будешь врать, получишь на пять лет больше. Начинай.

— А с чего начать-то? — спросил я. — Никаких преступлений не совершал. Веду законопослушную деятельность. Работаю по специальности в интересах общества.

Вот тут-то я и понял разницу между пустоцветом и настоящим магом-виртуозом, каким была покойная Инвитари. Ротмистр просто дал ментальный посыл, который должен был развязать мне язык, и на этом все его мастерство закончилось. Он не почувствовал блока. Он и правда довольно слаб.

— Когда ты видел в последний раз авалонскую атташе Инвитари Лауранну? — спросил он, и я потом облился.

Телефон! Я же от нее смску получил. И поступление денег на счет было. Они все это знают. Будем выкручиваться. Первое правило на допросе: не врать! Можно не говорить чего-то, но врать нельзя. Опытный следак расколет такое на раз, забросав невинными на первый взгляд вопросами. Потом он положит перед тобой два подписанных протокола, где будут фигурировать прямо противоположные показания. Это у них называется «завести под корягу».

— Пару недель назад госпожу видел, — повинно опустил я голову.

— Что ты делал?

— Помог ей уйти в Хтонь, — сказал я. — Она не знала, как это сделать. Я дал ей одеяло из собачьих шкур и бобровую струю. Она ей намазалась, чтобы отбить запах.

— Что было дальше?

— Дальше я отвел ее в безопасное место, которое знал, и сбежал оттуда, сверкая пятками.

— Почему? — сверлили меня взглядом.

— Да потому что она дура набитая, — ответил я. — Она захотела в Хтони убить Хозяина. Психбольная. Я, как услышал, что ей надо, тут же лыжи навострил. Да, она мне заплатила, но помирать-то я не подписывался. Я ей пообещал, что отведу в Хтонь, и что ее там не заметят. А драться с Хозяином дураков нет.

— Почему не доложил? — ледяным тоном спросил Чердынцев.

— Испугался, — еще ниже опустил я голову. — Эта ненормальную там убили, как я и думал. А за такое башку оторвут.

— Почему не убили тебя?

— Во! — я задрал рукав и показал татау. — Мне ее Бабай Сархан набил. Это было в конце мая. Кафе «Альпийская роза» на Иркутской. Хозяин видел, можете проверить. Кое-какие способности дает. Могу, например, в Хтонь ходить. Но убивать не имею права. Мне только травы дозволено собирать.

— Она заказывала тебе зелья, — меня продолжали сверлить взглядами. — Ты знаешь, для чего они?

— Только одно, — ответил я и замолчал.

— Ну! — рявкнул седой. — Какой у него эффект?

— Волосы гуще становятся, и прыщи сходят.

— Ты сейчас над нами издеваешься, снага? — в глазах жандармов я начал читать свой приговор.

— Дайте позвонить, я докажу, — дрожащим голоском просипел я.

Чердынцев пустил по столу мой телефон, и я набрал номер Любы, молясь, чтобы она взяла. Это не ее неделя, вдруг она просто спит. Длинные гудки, бесконечные, как очередь в ГАИ, а потом звонкий голос на громкой связи.

— Здравствуйте, Вольт Петрович!

— Люба, — спросил я. — Эффект от эльфийского зелья есть?

— Ой! — заорала она. — Вы не представляете! Вы не представляете! Это просто чудо какое-то! У меня новые волосики полезли! Они, правда, коротенькие еще совсем, по полсантиметра! У меня через пару лет шевелюра будет такая, что в рекламе шампуня можно будет сниматься. А кожа! Прыщей почти не осталось! Я вас люблю, Вольт Петрович! Вы волшебник просто!

— Понял, спасибо, Любаш, — сказал я. — Делай фото каждый день. Мне для отчетности нужно.

Я нажал отбой и передал телефон ротмистру, на лице которого было написано неописуемое удивление. Он глотал воздух, как рыба на берегу, и не говорил ничего. Его начальник потирал пальцами виски, а потом спросил.

— То есть, она Хозяина убить хотела? А зачем? Догадки есть?

— Ради ливера, — уверенно ответил я. — Зелье можно сварить невиданной мощи. Хозяин ведь не существо, а сущность. Он же практически бессмертен.

Наверное, я что-то такое сказал, отчего оба вдруг застыли и переглянулись с понимающим видом. Так делают люди, одновременно пришедшие к выводу, что их собеседник все-таки не дебил. Седой нажал на кнопку и приказал конвоиру.

— Увести.

Так я оказался в одиночной камере, и меня даже никто не бил, что настраивало на бодрый лад. Ну а с другой стороны, что мне предъявить могут? Я ее убивал? Не убивал. В Хтонь у нас ходить можно? Можно. Охотники ходят, маги ходят, и даже опричники ходят, когда нужно ликвидировать особенно серьезный прорыв тварей. Так что никакого преступления я не совершал, а что не доложил, так это тоже не преступление. Я погон не ношу, и расписок не давал. Просто запуганный обыватель, каких миллионы.

Дверь лязгнула, и шкафоподобный охранник скомандовал.

— На выход, руки за спину, лицом к стене.

Я подчинился, меня в сотый раз за сегодня обыскали, а потом повели в совершенно другое крыло, где в коридоре лежали ковровые дорожки с толстым ворсом. Не иначе, к начальству на беседу иду. Попробовали поговорить со мной по-плохому, теперь будут говорить по-хорошему. Добрый и злой полицейский. Знакомая игра. Приходилось попадать. И вот ведь паскудство какое! Метод безотказный, и работает он даже с теми, кто о нем знает.

«Полковник опричной жандармерии Аверченко Петр Петрович», — прочитал я на двери, прежде чем меня туда завели.

В кабинете пахло мастикой для пола, дорогим табаком и властью. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний дворик, а плотные шторы были задернуты неплотно, так, чтобы на сукно стола падал треугольник сентябрьского света.

Мебель здесь стояла тяжелая, словно вросшая в дубовые панели стен. Справа от стола расположился массивный сейф, заляпанный сургучными каплями прошлых опечаток. Слева — стеллаж с книгами, которые, судя по золоту переплетов, никто и никогда не читал. Сам стол — гигантская «конторка» с зеленым сукном, вытертым на том месте, где лежит сгиб правого локтя. Телефонных аппаратов здесь целых три, и один из них — с гербом вместо диска.

Позади кресла висел портрет государя Иоанна Иоанновича в тяжелой рамке. Левый глаз его величества смотрел чуть выше головы сидящего, а правый — в сторону еще одного портрета, расположенного на противоположной стене. Там был изображен тоже он. Два нарисованных государя сурово смотрели друг на друга не моргая.

Сам хозяин сидел в кресле. Пепельница на журнальном столике была переполнена. Два дымящихся окурка тлели в ней, пуская синие струйки к потолку, где тускло горела люстра с четырьмя лампами из пяти. Петр Петрович как раз прикуривал одну от другой. Нервничал, видимо, бедолага. И да, это именно тот, с седыми висками. Битый такой волчара, который распотрошит меня, если захочет, минут за пять. Знаю я эту породу. Служат такие не за страх, а за совесть. Взяток не берут, за державу обижаются, но власть употребить на собственную пользу могут. В меру, правда, потому как идейные.

— Кури! — протянул он пачку.

— Не курю, — отрицательно покачал я головой.

— Вольт, — с непонятным выражением на лице произнес полковник. — Аптекарь из сервитута ВАИ, постоянно находится в центре всех событий и влипает во все дерьмо в зоне его досягаемости. Особые приметы: есть прическа на голове, мозги в голове, не бухает и не курит. На снага-хай похож так же, как я на тролля. Вылечил девочку от рака, причем даже денег за это брать не хотел. Потому как отца ее знал. Сентиментален, но характер имеет нордический. Попаданец из того самого мира, где День Победы 9-го мая празднуют. Дурацкий мирок, кстати. У нас вот Бисмарк по пьяному делу в крещенской проруби утонул на глазах у сотен свидетелей. А ваши менталисты ушами прохлопали. Ах да! У вас же их там нет… И самое главное, у этого Вольта есть путевка в Авалон…

— Не поеду, — помотал я башкой.

— Еще как поедешь, — спокойно ответил полковник. — Побежишь, теряя тапки, сынок. И даже спасибо мне потом скажешь.

— Ну и как вы меня заставите? — усмехнулся я. — Я преступлений не совершал.

— Зато соседи твои совершали, — спокойно парировал он. — Урук Чака поедет пожизненно киркой махать в урановую шахту. Жена его гражданская Элеонора за соучастие поедет на поселение. А она ребенка ждет, между прочим. Они пожениться хотят. Ганс Штанмайер и весь его автосервис в полном составе получат по десятке за продажу краденых машин. Штырь и Эльза в подвале хранят тушенку из человечины. За это срок положен. Мать с отцом сядут, а их дети в приюте жить станут. Гоблины из 94-й, 33-й и 67-й тоже по тяжелым статьям пойдут. Убийство, людоедство. Между прочим, некий технолог мясного производства консультировал их по правильной заготовке трупов. Мне продолжать? Там еще материал есть, на половину дома.

— Да это бандиты были, — сжал зубы я. — Они меня убить хотели!

— А я с этим и не спорю, — покладисто ответил полковник. — Дрянь-людишки, туда им и дорога. Мы бы и пальцем не пошевелили ради них. Только Твердь чище стала. Это ведь ты в сеть рецепт противоракового зелья выложил? Похвально, Дюдюка Барбидокская, весьма похвально. Человеколюбиво даже. Но ты понимаешь, Вольт, только государство имеет право на насилие. Это его исключительная прерогатива. А то, что сделали вы, называется самосуд, и подлежит наказанию по всей строгости.

— Но не всегда, — понимающе усмехнулся я. — Своим — все, остальным — закон. Так ведь, господин полковник?

— Не так, — покачал он седой головой. — Мы так не живем, Вольт, что бы ты себе ни вообразил. Мы державе служим и государю. Именно в таком порядке. И тебе придется послужить, если ты не хочешь, чтобы все эти люди и нелюди из-за тебя на срок отъехали. Ну что?

— Хрен с вами, согласен, — скрипнул я зубами. — Что делать-то нужно?

— Тебе скажут, — заявил полковник. — Готовится операция по вызволению гражданок нашего богоспасаемого государства. Да ты этих девочек знаешь. Одну уж точно. Ту, которая к тебе неравнодушна… была…

— Маринка? — удивился я. — Что-то я особенной любви не заметил. Она меня отшила так, что никакого желания ее видеть нет.

— Это последствия внушения, — пояснил Петр Петрович. — Им с ней пришлось дольше всех работать. Как только смогли всех близких из сердца вытравить, так сразу и отправили в Авалон.

— Почему вы раньше это не пресекли? — спросил я. — Ведь видно было, что поганка какая-то. С самого начала понятно.

— Доказательств не было, — развел тот руками. — Школы моделей открывать не запрещено. Особенно в рамках дружбы с государством, которое с нами не слишком дружно. Культурный обмен, который протолкнули люди в очень высоких чинах, и с очень голубой кровью. Где-то эти школы смогли свернуть. Например, Пепеляев-Горинович в своем Полесье. А тут это некому сделать оказалось. Воронеж отправил десяток девушек на Авалон, и еще несколько городов готовятся.

— Пошлите туда кого-нибудь другого! Почему я?

— Потому что на Авалон сейчас почти невозможно попасть, — пояснил полковник. — Впускают туда крайне неохотно, и только по таким вот приглашениям. Твое после смерти госпожи атташе как раз действительно. Это была первая причина. Вторая: ты знаешь язык, а это нечастый навык. Авалонский у нас особенно не требуется. И причина третья: ты можешь ходить в Хтони. Именно это тебе и придется там делать. Комбинация этих трех факторов просто не оставляет нам выбора.

— Почему их не вытащили раньше? — спросил я. — Вам на них насрать было? Для чего они там? Биоматериал?

— В точку, биоматериал, — полковник пустил в потолок густую струю дыма. — Ты и впрямь не дурак, попаданец-снага. А не вытащили, потому что не все понимали. А теперь, благодаря тебе, понимаем гораздо больше. Мы не можем позволить им использовать девушек для этой цели. А они скоро пустят их в дело, раз Инвитари Лауранна погибла.

— Что за цель? — спросил я, и полковник вместо ответа бросил передо мной тяжелый картонный веер.

Десятки фотографий, разложенные по годам. Совсем юная девчонка, хорошенькая, как куколка. У нее странно знакомое лицо, но я ее точно раньше не видел. Я бы запомнил, уж очень яркая. Вот она чуть старше, а вот еще старше. Вот она лет тридцати, налитая зрелой женской красотой. А вот она начала стареть, а потом стареть все больше и больше. С последней фотографии на меня смотрела хириль, директриса школы «Галадриэль».

— Сколько между первой и последней фотографиями лет? — спросил жандармский полковник. — Как думаешь?

— Лет шестьдесят-семьдесят, — уверенно ответил я.

— Пятнадцать, — откинулся он на спинку. — Этой женщине сейчас тридцать два года.

— Да ладно! — у меня даже челюсть отпала. — Ей же на вид лет сто!

— Сами долго этого понять не могли, — поморщился полковник. — Наблюдали ее эволюцию и удивлялись. Думали, прогерия у нее. Есть такая болезнь, когда человек стареет быстро. А потом узнали, что таких женщин несколько. А потом начали открываться эти школы. Вот как-то так.

— Так что же это происходит? — вытер я вспотевший лоб. — Получается, Маринка вот так же сгниет за десять лет?

— Гораздо быстрее, — невесело усмехнулся полковник. — Если на ее лбу уже стоит печать-трискелион, жить ей остался год, максимум два. Не больше. Эту хириль лорды эльдаров пощадили, она им хорошо послужила. А вот толпа красавиц, которых привезли в Авалон — это просто мясо, расходный материал.

— Расходный материал для чего? — спросил я. — Кто-то из них высасывает здоровье и красоту?

— Кому-то понадобилась чужая жизненная сила, — качнул полковник седой головой. — Те, кто и так живет долго, хотят жить еще дольше.

— На меня могут воздействовать, и я выложу все. Поставить ментальную защиту можно? — прищурился я. — Бабай ведь не единственный резчик в стране. Должен же быть кто-то еще.

— Не обещаю, но уточню, — задумался полковник. — Это решать не мне.

— А ваша резидентура в Авалоне чем занимается? — спросил я.

— У тебя допуска к этой информации нет, — с каменным лицом сказал он.

— Понятно, — поморщился я. — Когда я туда полечу?

— Завтра ты едешь в Москву, — ответил он. — Ротмистр передаст тебя другому ведомству. Это они решат. У тебя есть целый вечер, чтобы привести свои дела в порядок. Вот твой паспорт.

— Вольт Петрович Баширов? — в неподдельном изумлении смотрел я на него. — Вы сейчас серьезно?

— А что не так? — удивился жандарм. — Хорошая фамилия. Я ее сам придумал.

Я поднял глаза к потолку, пытаясь разглядеть там хохочущего демиурга, который соединил два наших мира незримой пуповиной. Может, это бог Локи? Только у него такое дебильное чувство юмора. А еще у меня в груди шевелился червячок. Он всегда там шевелится, когда меня пытаются поиметь. Среди полковников-особистов редко встречаются недалекие люди. Жизнь показывает, что даже подполковники из этой службы иногда бывают весьма неглупы…