Вскоре пришла пора начинать занятия в новой станичной школе.

Накануне мы с учителем Штерном прошлись по дворам, проверяя списки тех детей, которым пора было начинать науку. В первую очередь это относилось к мальчикам, но заодно я планировал пообщаться с родителями и по поводу обучения девочек.

Карл Робертович шагал рядом в своем поношенном, но хорошо вычищенном сюртуке и держал под мышкой папку с бумагами. Пыль поднималась из-под сапог, мой спутник то и дело поправлял очки на носу.

— Вы, Григорий, начинайте первым, — негромко сказал он. — Вас тут знают. Я, ежели понадобится, поддержу.

— Добре, — усмехнулся я. — Меня тут и правда каждая собака знает.

Обход начали с края станицы. Решили идти улица за улицей, чтобы никого не пропустить. Во дворах казачки возились у стряпок, готовили, занимались хозяйством. Любопытные лица то и дело показывались из-за плетней.

— Моего Пашку записывайте. Давно пора, и сами собирались идти. Нечего дурью маяться, урожай почитай весь собран. Пущай грамоте учится, дело нужное, особливо для службы. А то он уж больно ловок девок по чужим дворам гонять, — сказал крепкий казак Ефим Осокин.

— Я не гонял! — тут же донеслось из сеней.

— Молчи уж, — рявкнул отец. — Послезавтра и пойдешь.

Карл Робертович вежливо поблагодарил, а я, будто между делом, спросил:

— А дочку, ежели желание есть, тоже можно грамоте научить. Мария Петровна у нас этим делом займется. И класс для того отдельный имеется.

Ефим сперва даже не понял, о чем я. Потом глянул на меня и приподнял бровь.

— Девку? В школу? А на кой ей это?

Из-за его плеча выглянула девчонка лет десяти, худенькая, как лоза, и захлопала большущими ресницами.

— Ну, читать и писать, и считать хотя бы малость, — пожал я плечами. — В жизни лишним не будет.

— Ей бы прясть уметь, хлеб печь да за малыми приглядывать. Вот и вся наука. А грамота ей на кой ляд?

На том и разошлись. Давить я не собирался, да и задачи любой ценой набрать класс девочек мы себе не ставили.

— Господи помилуй, еще этого не хватало! Сегодня девку грамоте учить, а завтра она тебе письма неведомо куда строчить начнет? — возмутился седой дед на следующем подворье, когда понял, что я предлагаю. — А вот Колька тот придет, не сумневайтесь.

Потом он еще и пальцем в меня ткнул:

— Ты, Григорий, сам подумай, чего затеял. От умной бабы одни беды. Научи ее грамоте да цифири, так она мужу своему перечить начнет. Не было у нас такого доселе, и не надо.

Карл Робертович в такие минуты только вздыхал. Стоял спокойно, слушал, благодарил за ответ, но с уговорами не лез. Он прекрасно знаком с этой проблемой и не только у нас на Кавказе. Хотя, как ни крути, понемногу движение в сторону обучения девочек все же шло.

«Эх, — подумал я, — дождетесь вы, братцы-казаки, когда Клара Цеткин с Розой Люксембург порядок этот вывернут наизнанку. Еще и ваши дети это застать успеют, хоть и в почтенном возрасте».

Ситуация вырисовывалась простая и неприятная. Сыновей на учебу отправляли охотно, а вот девок ни в какую. Трудностей в этом направлении я, конечно, загодя ожидал, но чтоб настолько, признаться, не думал.

— Нет, — сказал один.

— Рано нам такое, — отрезал другой.

— Не по-людски выйти может, — нахмурился третий.

— А люди-то что скажут? — вздохнула четвертая.

А я все равно спрашивал. Только не в лоб, а аккуратно, уже после того, как с мальчишками вопрос был решен. И если казаки один за другим смотрели на это дело косо, то среди их жен сомневающиеся встречались. Только перечить мужьям вслух никто не решался.

К полудню мы обошли почти половину станицы. Мальчишек набралось уже изрядно, а вот по девочкам выходил полный швах — ни одной не отпустили. У калитки очередного двора Карл Робертович остановился, снял очки, протер стекла платком и сказал:

— Вы были правы, Григорий.

— В чем именно?

— В том, что спросить все же стоило. Несмотря на то, что народ здешний совершенно пока не готов к женскому образованию.

Я глянул на него с сомнением:

— Так почему стоило-то, раз только все равно никакого?

Он чуть улыбнулся.

— А потому, Григорий, что мы с вами своим вопросов заставили людей задуматься. Заронили в их головы зерно здравой прогрессивной мысли. Не сразу, но она прорастет и даст плоды. Кто-нибудь непременно додумает, что идея-то, пожалуй, и не дурна. Да и глаза казачек ты сам видел.

Я молчал, слушая его рассуждения, а учитель продолжал вдохновенно:

— Ночная кукушка дневную завсегда перекукует. Многие женщины глядели с интересом, только сходу возразить мужьям не смели. Время пройдет, дома поговорят и, глядишь, мужья сами придут узнавать, как дочурок к школе пристроить. В этом деле торопиться нельзя. Пускай все своим чередом идет.

— Это вы меня сейчас утешаете, Карл Робертович?

— Да бросьте, Григорий, что вы... Ни мне, ни вам утешение не надобно. Просто, Гриша, чтобы у людей в голове что-то переменилось, порой годы требуются. Тем более, когда это идет поперек многовекового уклада. Относиться к таким вещам надо с уважением и осторожностью. Ломать через колено, а тем паче силой тащить, тут никак нельзя.

— Добре, — вздохнул я. — Значит, не зря ноги били.

Домой я возвращался уже под вечер, пыльный и малость разочарованный. Не из-за старых догм, что намертво сидели в головах станичников. От них я примерно такого и ждал. А вот то, что у Машки теперь мечта рушилась, меня и вправду огорчало. Эта егоза уже успела намылиться в школу. Где только прознала, что девочек тоже собираются учить?

У ворот она меня и встретила. Сразу было видно, ждала и переживала. Чистенькая, причесанная, в платьице не для беготни по базу. Глядела на меня горящими глазенками и теребила подол.

— Ну что? — выпалила она. — Много девочек в классе будет? Когда в школу идти?

— Покуда, Машенька, девичьего класса не выходит, не смогли мы набрать, — развел я руками. — Но ты не переживай, для тебя мы что-нибудь придумаем.

— Как же так, Гриша? Ты ведь сам говорил, что для того учительница приехала!

— Маш, слушай... — я присел перед ней на корточки.

Она тут же насупилась. Видать, поняла, что сейчас утешать начну.

— Не берут, да? — спросила тихо.

— Пока не выходит. И класса не набрали, и ты еще маловата. Через годик подрастешь, там и поглядим. Может, как раз и девчата наберутся, тогда дело и сладим.

Губы у нее уже искривились и дрогнули. Я видел, что она вот-вот разрыдается, и потому сразу полез в хранилище, мысленно ругая себя за то, что раньше не вспомнил про эту книгу.

Лежала она там еще со времени моего визита к Лианозову. Тонкая, в твердом переплете, чуть потертая по углам. Я тогда прихватил ее среди прочего добра, подумав, что непременно пригодится, а потом благополучно забыл.

— А ну-ка погоди, — сказал я. — Есть у меня для тебя один подарок.

Машка шмыгнула носом и подняла на меня глаза. А я протянул ей книгу, будто просто из-за пазухи вынул.

— Вот. Давно для тебя берег, да замотался.

Она взяла осторожно, обеими руками. Сперва глянула на обложку, потом на меня.

— Это мне?

— Тебе.

— А что это?

— Ганс Христиан Андерсен. «Сказки, рассказанные детям». Хороший сказочник, дети его любят. По такой книге читать учиться самое оно, — сказал я, улыбнувшись.

Вот тут у нее лицо и переменилось.

— Вправду мне?

— Вправду.

— А я, Гриша, уже некоторые буквы знаю. Мама учила.

— Вот и добре, — погладил я ее по голове. — Пусть и дальше учит.

— А ты мне почитаешь?

— Как-нибудь обязательно.

— Завтра?

— Поглядим, Машенька, постараюсь.

Но Машка меня уже толком не слушала. Крутанулась на месте, засмеялась и понеслась в дом, прижимая книжку к груди.

— Мама, мама! Гляди, какую книжку мне Гриша подарил!

***

Наконец настал и день начала занятий. С утра у школы было непривычно людно. Многим станичникам, которые сумели выкроить время от хозяйства, хотелось своими глазами поглядеть, что там у нас вышло. Да и мальчишек многие отцы с матерями привели лично, хотя бы в первый раз.

Видно было, что большинство расстаралось. Одели ребят в лучшее, умыли, причесали. Шли будто на праздник. Впрочем, для станицы это и был праздник.

Я тоже пришел посмотреть, как Штерны все устроят. Денег в эту затею я вбухал немало, если честно, больше всех. Но вперед не лез, стоял со своими парнями в стороне и глядел.

Гаврила Трофимович тоже был тут, серьезный, как никогда, и тихо переговаривался с батюшкой Василием.

Сперва атаман взял слово. Подчеркнул, что в эту школу вложено много сил всей станицы. Напомнил, что грамота казаку в службе нужна позарез, а неграмотного нынче и в реестр толком не запишешь. Читать, писать и считать должен уметь каждый. А значит, лениться в учении никак нельзя.

Потом старики из совета добавили от себя немного, там и мой дед был. Все-таки у них с этой школой хлопот было очень много. И надо отдать должное за их труды, да науку.

Затем батюшка Василий отслужил молебен на начало добрых дел.

После чего он повернулся к Штернам.

— Ну, Карл Робертович, поздравляю. Можете начинать.

Тот кивнул, оглядел собравшихся, поправил очки и пригласил всех желающих на маленькую экскурсию по школе. Любопытных хватало, особенно среди родителей тех мальчишек, что сегодня впервые пришли на занятия.

В классе пахло свежими досками, мелом, чернилами и чуть-чуть известью. Окна стояли распахнутыми настежь. На лавках за партами расселись почитай два десятка мальчишек, впервые явившихся грамоту осваивать.

По их ерзанью и шушуканью сразу было видно, что Карлу Робертовичу с этой оравой придется непросто. Он и сам, думаю, это прекрасно понимал. Но настроение и у него, и у Марии Петровны все равно было приподнятое. К этому дню они готовились долго.

Карл Робертович Штерн сегодня выглядел наряднее обычного. Похоже, надел лучший свой сюртук. Мария Петровна была в темном платье, с аккуратно уложенными волосами.

Сегодня она невольно напомнила мне мою учительницу математики из прошлой жизни. Казалось, сейчас заговорит — и я сам руку тянуть начну, чтобы к доске выйти. Помнится, та тоже с виду была мягкая, а спуску не давала никому.

— Еще раз, добрый день! Кто еще не знает, зовут меня Карл Робертович Штерн. Учить вас стану арифметике и прочим точным наукам, которые человеку в жизни очень нужны. А это супруга моя, Мария Петровна. Она будет учить вас чтению да чистописанию. Прошу любить и жаловать.

Мария Петровна чуть улыбнулась и добавила:

— Вы, ребята-казачата, грамоты не бойтесь. Поначалу, может, и трудно покажется. Зато, когда сами сумеете прочесть интересную книгу, газету или письмо написать, тогда и поймете, как это важно. Да и в службе будущей пригодится.

Родители стали расходиться. Я тоже сперва двинулся к двери, да на пороге притормозил. Передумал уходить. Столько сил в эту школу вложили, что грех теперь не посмотреть, как Карл Робертович с первым днем управится.

Я отошел к задней стене, чтобы не мешать, присел на маленькую табуретку и остался там.

Первым Карл Робертович взялся за арифметику. Сразу стало видно, что дело свое он знает. Голоса не повышал, руками не размахивал, а внимание детей держал крепко. То цифру на доске выведет, то велит кому-нибудь лавки или окна по пальцам пересчитать. Пока учились прибавлять и отнимать. Для первого раза хватит, а до более сложных арифметических операций потом еще тоже дойдут.

Конечно, сперва ребята ерзали, шушукались, сбивались. Но Карл Робертович на это не слишком сердился. Спокойно возвращал их к делу, и мало-помалу казачата втянулись.

Потом пришел черед Марии Петровны.

Вначале проходили первые буквы из Азбуки. Потом, когда подустали, взялись за чистописание. Я про себя удивился было — как так, дети устали, а вы их будете писать учить? Это ж еще труднее! Оказалось, что Мария Петровна и не собиралась учеников мучить, а выглядело это занятие скорее как рисование ровных параллельных палочек, чтоб руку поставить и приучить детей к будущей науке писания. Всем это чрезвычайно понравилось, та как каждому выдали аспидную дощечку и грифель.

— Мария Петровна, — спросил один вихрастый малец, — а батька говаривал, что писать чернилами учиться надо, а не вот так.

— После того, как научитесь из букв слова складывать и их записывать, будут вам, Петя, и чернила, — ответила она с улыбкой. — Иначе только бумагу кляксами замараете. Не торопитесь, всему свое время.

Малец покивал важно, словно бы с пониманием, и снова уткнулся в свою дощечку.

Мария Петровна ходила и смотрела, как они выводят палочки да кружочки. Тех, у кого выходило лучше, хвалила. Тем, у кого дело не ладилось, терпеливо помогала.

Я глядел на это и невольно вспоминал свою советскую школу. Там, бывало, по семь уроков в день отмахивали, а потом еще дома над тетрадями сидели до самой ночи. А тут ребята к такому труду не привычные. Им проще коня обиходить или корову с выпаса пригнать, чем вот так долго и сосредоточенно палочки выводить. Для них это было испытание, и кое-кто уже ко второму уроку начинал носом клевать.

Третьим повел занятие батюшка Василий.

Как только он вошел, притихли даже самые шустрые. Начали с молитвы, потом батюшка рассказал, чем ребята будут заниматься на законе Божьем, заговорил о послушании и страхе греха. Голосом он не давил, говорил размеренно, обволакивающе. Мальчишки слушали каждое слово.

Когда батюшка закончил и отпустил ребят, Карл Робертович уже в пустеющем классе снял очки и устало потер переносицу.

— На первый день довольно, — сказал он мне. — Больше сегодня впрок не пойдет.

— И то верно, — кивнул я. — Для многих и три занятия уже целое испытание. Они ж неусидчивые. Им бы бегать да скакать, а не палочки выводить.

Потом мы договорились, что мои казачата, а иной раз и я вместе с ними, будут заниматься отдельно от мелкотни. Я сразу объяснил, что уровень знаний у моих ребят должен быть на высоте. Если видно будет, что к грамоте у них охота имеется, тогда подумаем, какие еще науки можно добавить. Читать худо-бедно мои уже умеют все, кроме Лени, но и он, кажись, понемногу начал разбирать написанное.

Потому и порешили так: с завтрашнего дня супруги Штерны начнут заниматься и с ними, без поблажек, еще и с домашними заданиями. Со своими я об этом уже заранее поговорил.

Вот так школа и заработала. Теперь эти стены и люди в них работающие начнут Волынской настоящую пользу приносить. Уж мне-то лучше прочих известно, насколько грамотность людям нужна. А там поглядим. Может, из этих стен со временем и ученый какой выйдет.

На следующий день, ближе к полудню, к нашим воротам подъехал почтовый верховой. Я сразу понял, что это, скорее всего, по мою душу, и поспешил открыть калитку. Тот спешился, порылся в сумке и, уточнив для порядка мое имя, вытащил письмо.

Я взял конверт и, узнав женский почерк, который за последнее время успел запомнить, невольно разволновался. Только вот адрес отправителя значился уже не пятигорский, а ставропольский. Я несколько секунд просто смотрел на конверт.

Выходило, Загорульские уже закончили свой летний отдых и отправились домой. По дороге, видимо, заскочили за какой-то надобностью в Ставрополь. И оттуда Наташа успела написать мне это письмо, напоследок.

Вот ведь странное дело. Когда приходится в абрека стрелять или кинжалом горло перехватывать, я делаю это вполне хладнокровно. А тут чуть ли не вспотел от волнения.

Постоял, повертел конверт и наконец вскрыл его.

Ровным, аккуратным почерком Наташа писала мне послание. И чем дальше я его читал, тем сильнее хмурился.

В письме было написано, что семейство Загорульских задерживается на Кавказе — у "папеньки" наметились в Тифлисе деловые переговоры о выгодной покупке виноградников и винного заводика.

«Этот весьма выгодный вариант подсказал папеньке граф Петр Львович Рубанский, в одной из квартир которого в Ставрополе мы и остановились, — писала Наташа. — В его усадьбу мы так и не поехали, граф до сих пор не поправился и гостей не жалует, но одну из пустующих квартир предложил нам занять на какой угодно срок. Из чего я смею судить о графе, как о человеке хоть и весьма занятом, но добром и щедром».

На этих словах я невольно поморщился. Ох, как неприятно было осознавать, сколь высокое мнение у Наташи о Рубанском. Но пока поделать с этим я ничего не мог.

Щедрый он, как же. Такому дай волю, он кому хочешь горло перегрызет. Мне вообще был непонятен его интерес к семье Загорульских. Насколько я понимал, капиталы у них и рядом не стояли. Да и в роли выгодного делового партнера Алексей Владимирович ему не шибко подходил. Может еще какая связь имеется?

Потом письмо неожиданно потеплело.

Оказалось, Дашенька приболела, и потому в дорогу до Тифлиса ей никак нельзя. Загорульский туда поедет один, а Наташа остается в Ставрополе при сестре.

Вот тут я и задумался.

Напрямую она меня, конечно, никуда не звала. Ни единого такого слова в письме не было. Все чинно, все пристойно. Только я же не дурак. Намек этот распознал прекрасно.

Я сел на лавку, перечитал письмо еще раз и наконец честно признался самому себе в том, о чем до того старался не думать. Из всех девчат, которых я успел повстречать в этом мире, Наташа зацепила меня сильнее прочих. И мне очень хотелось ее снова увидеть.

Я сложил письмо и еще некоторое время сидел молча.

Все складывалось так, что моя дорога теперь лежит в Ставрополь. Возможно, удастся навести справки про Остапа Ворона и понять, что с ним дальше станет. Да и с Афанасьевым у нас был разговор про фотографический аппарат. Вполне возможно, что он уже прибыл, и это еще один повод мне съездить в Ставрополь.

На этом я медленно выдохнул, убрал письмо в хранилище и поднялся. Если Андрею Павловичу удалось раздобыть для меня все необходимое, то из Ставрополя я уеду не только с воспоминаниями. Представив, что у меня скоро появится фотография Наташи, я почувствовал, как в груди разлилось приятное тепло.