Вот уже много лет подряд я каждый год, в одно и то же время, приезжаю в Сочи. В определенные часы дня прихожу на одно и то же место. Мне все кажется, что я услышу снова этот голос, узнаю наконец продолжение истории о путешествии, которое еще никогда никому не удавалось повторить.
Под ласковый шепот набегающей на пляж волны я вновь и вновь вспоминаю невероятные переживания человека, попавшего из нашего времени в другую эпоху.
Но лучше будет, если я начну рассказ обо всем этом по порядку.
Под всплески волн на жарком солнцепеке сочинского пляжа не хочется думать. Весь организм расслаблен. Тело и мозг отдыхают. Только иногда такой отдых нарушают соседи. Они либо включают транзисторный приемник, либо заводят бесконечный разговор о чем-нибудь, явно не имеющем отношения к отдыху.
Вот и в тот день все было как обычно. Сначала не хотелось ни о чем думать. А потом, как-то невольно, я стал прислушиваться к отрывочным фразам, доносившимся от соседей по пляжу.
— Куда летом исчезают пингвины?
— Ну, знаете ли, ответить просто. Привяжите им к хвосту передатчик на транзисторах. Ответ получите сразу.
Мои мысли подключились к антарктической волне. На солнцепеке приятно думать о холодных странах.
— Привязывали.
— Ну?
— Не получается.
— В самом деле, куда они исчезают? Так ли важно все это знать?
— А вы не задумывались над таким вопросом: почему иногда появляется вдруг много саранчи?
— Это уже решено наукой. Стадный инстинкт в момент спаривания. И все.
— Но почему только в определенные годы, кратно одиннадцатилетнему циклу, их одолевает этот инстинкт?
— Солнце, наверное, влияет.
— Куда же эти стада саранчи потом исчезают?
— Гибнет много. Их даже едят. Китайцы сначала вымачивают саранчу в солевом растворе, потом жарят. Вкусно. Мне приходилось есть однажды такое блюдо. «Джем-джа» называется.
— Ну, много ли саранчи можно съесть! А ведь она появляется в таких количествах, что солнца не видно.
Я приподнялся. Осмотрелся. На соседних топчанах лежали двое. Один — тот, кто задавал «каверзные» вопросы, был широкоплечий, внушительного вида, который придавала ему рыжая окладистая борода. Его собеседник, тоже рослый, но худощавый, ничем не отличался от сотен других посетителей «дикого» пляжа.
— Что вы там все один да один? Присоединяйтесь к нам, — приветливо обратился ко мне первый. — Познакомимся. Поговорим. Я краевед — Гапенко Григорий Вячеславович, а это мой старый друг — биолог Шургин Борис Петрович.
Подтянув к ним свой топчан, я назвал себя и сразу подключился к беседе.
Вот так, буднично и просто, началось знакомство с человеком, заставившим меня пересмотреть многие из моих привычных воззрений.
Узнав, что я геолог, да еще уралец, Гапенко забросал меня десятками вопросов о прошлом Уральских гор. При этом у него выявились недюжинные познания, особенно в области палеогеографии Урала. Слушая своего собеседника, я не раз ловил себя на том, что знания Григория Вячеславовича зиждутся не на книжных истинах. Это было нечто более глубокое, как будто Гапенко видел то, о чем рассказывал. И, хотя многие его мысли находились в резком противоречии с официальными научными мнениями, я невольно соглашался с ним.
— Обращали ли вы внимание на странный рисунок на надкрыльях саранчи? Всмотритесь при случае. Вы увидите узор из пятен преимущественно квадратной формы, расположенных между скелетными трубчатыми образованиями — жилками, создающими опору крыла, — так начал рассказ о своих удивительных путешествиях Григорий Вячеславович Гапенко. Речь его была негладкой. Он часто сам себя перебивал. Обращался к нам с вопросами, но не ждал на них ответа.
— Так вот, существует давнее поверье, что саранча несет на себе ответ на сокровенные загадки жизни. Тот, кому удастся расшифровать знаки на ее надкрыльях, откроет вход в таинственное царство, получит власть над миром, станет обладателем несметных сокровищ и получит бессмертие.
Я не скептик. Знаю, что под вуалью легенд часто скрыта народная мудрость. Вдумаешься в легенду — и увидишь в ней глубочайший смысл.
Сколько бессонных ночей ушло на разгадку! Днем работа, а ночью опять и опять я всматривался в рисунок. Я мог, закрыв глаза, начертить этот причудливый узор. Порой мне казалось, что я уже нашел что-то. Но потом оказывалось, что я выдавал желаемое за действительное.
Понемногу стало кое-что проясняться. Ведь в расшифровке любой загадки надо прежде всего проникнуть в психологию ее составителя. Психологию! Вы понимаете — «психологию» насекомого!
Нам, потомкам теплокровных млекопитающих, чужда даже основа такой «психологии». И только Анри Фабру первому удалось расшифровать язык пчел. Ему удалось проникнуть в смысл языка танца — языка, основанного на ритме!
Вот эти рассуждения и явились главными предпосылками поисков закономерностей, поисков ключа к шифру.
Не буду вдаваться в детали. Поиски привели меня к расшифровке формулы того, что я назвал «законом движения во времени». Вам не понятно? Это — просто. Обычно мы все движемся во времени только в одну сторону. Движемся равномерно в будущее, считая при этом, что такая скорость и такой темп движения длились миллиарды лет. Мы свыклись с мыслью, что все это сохранится вечно.
Не кажется ли вам, что это нелогично? Мне кажется более обоснованным представление о переменном характере передвижения во времени. Такая предпосылка позволяет искать способы путешествий во времени. Она дает возможность подойти к поискам свершений экскурсий в прошлое и в будущее. Нет, не смейтесь! Это не перепев уэллсовской машины времени. Это поиски новых закономерностей!
Так вот мне удалось разгадать этот шифр! Удалось расшифровать формулу передвижений во времени! Вот смотрите. Я сейчас начерчу вам магнитный ключ к шифру, и вы сами сумеете вывести этот закон.
Хотя, нет! Рано открывать секрет. После того как я совершу свое второе путешествие, обещаю вам — все раскрыть. Да, да, второе! Не удивляйтесь. Я уже совершил этот прыжок в неизвестное!
Я пока не буду вам раскрывать детали. Они помогли бы любому проникнуть в этот секрет. Расскажу лишь о последствиях практического освоения формулы.
Начало опыта поразило меня своей неожиданной цветовой гаммой. Это была невероятная по яркости, быстро пульсирующая смена красок. Небо то заливалось пурпурно-малиновым светом, то становилось изумрудно-зеленым или оранжево-желтым. Ярчайшие краски спектра сливались в полосы и дуги.
Словом, происходило то, что можно видеть, наблюдая сильнейшие полярные сияния. Только удесятерите все эти цветовые эффекты.
Временами буйство красок прекращалось. Снова голубизна неба давала некоторый покой зрению — и все начиналось сначала.
Я потерял счет пурпурным всплескам. Сколько времени длилось все это? Минуты или часы? Сказать трудно.
Потом неожиданно поблекли краски. Яркий солнечный свет открыл глазу голубизну неба. Но на этом фоне открылся странный, ранее никогда не виданный пейзаж!
Я оказался один в неведомой стране. Мои спутники-саранчуки умчались, подхваченные шквалистым ветром. Мне удалось задержаться. Как? Сам не знаю.
Вокруг меня расстилался оазис неведомой экзотической флоры. Это были гигантские древовидные папоротники, хвощи и странные хвойные. Даже школьнику известно, что такой комплекс растений был характерен для последних этапов палеозойской эры — для пермского и каменноугольного периодов, отстоящих от нас на 240–340 миллионов лет. Не может быть, чтобы меня занесло в такое глубокое прошлое!
Известно, что на земном шаре есть места, где сохранились различные реликтовые растения. Может быть, и я попал в такой оазис?
Вокруг оазиса расстилалась ледяная пустыня. Где же я нахожусь? В Гренландии? В Антарктиде? Но там нет подобных оазисов.
Значит, я действительно попал в прошлое? Недавно я просматривал критическую литературу о подобных фантастических путешествиях. Они «запрещены». В прошлом нам жить нельзя — как бы, не дай боже, не съесть своего пра-, пра-, пра-, прадедушку.
Один из фантастов додумался до особого преобразования путешественников. Каждый из них должен при таком вояже превратиться в своего предка. И один из подобных путешественников при возвращении, еще не успев восстановить современную психологию, что-то рычал по-обезьяньи в телефон своей невесте.
Но я остался таким же. На мне легкий костюм. Ведь вихрь подхватил меня из зоны Средней Азии. У меня нет с собой почти ничего. В кармане уцелели какой-то обрывок веревки, коробок спичек да перочинный нож.
Почти механически я вынул из кармана нож и обнажил его длинное лезвие.
Внезапно небо закрыла какая-то легкая тень. Ко мне подлетел обитатель этой экзотической страны. Это была гигантская стрекоза. Но боже, что это? Ее крылья размахнулись на два метра!
Весь облик этого существа не свидетельствовал о добродушии и хороших намерениях. Страшная маска на голове, раскрытые челюсти-жвалы… Гигантское вытянутое туловище…
Все эти мысли пронеслись в моей голове в одну долю секунды, ту самую, когда чудовище налетело на меня. Выпустив мне в лицо отвратительно пахнувшую клейкую жидкость, крылатый гигант хотел с ходу оторвать от моего лица кусок мяса. Смотрите — вот и шрам от укуса…
Не раздумывая, почти автоматически, я ударил чудовище ножом. Видимо, удар задел нервное сплетение. Мой враг упал. И я раздавил его голову ударом каблука.
Только тут я опомнился. Что я наделал? Я уничтожил великолепный экземпляр гигантского крылатого существа.
В любом музее мира такой экземпляр был бы лучшим из лучших украшений.
Музее! Попаду ли я когда-нибудь в музей? Ведь уничтоженное мной существо действительно относится к типичной фауне палеозоя. Я на самом деле не принадлежу больше к нашей эпохе!
Жуткая боль в ноге отвлекла меня от подобных мыслей. Отпрянув в сторону, я стряхнул с ноги новое насекомое. Я не сразу узнал его. Новый любитель человеческого мяса был одновременно похож и на таракана, и на термита. Впрочем, разглядывать было некогда. Я раздавил этого предка, как противную гадину.
Так протекли мои первые минуты в новом мире.
Нет! Здесь не погуляешь!
Первое, что надо сделать сейчас, — это вооружиться.
Выломав хорошую дубину, обработав ее ручку ножом, я стал чувствовать себя во много раз увереннее. Кто знает, с кем мне сейчас придется встретиться? Вряд ли найду в этом царстве друзей!
И вот я, человек разумный — Homo sapiens, вышел на охоту, вооруженный ножом и дубиной!
В пределах оазиса мне встретились небольшие холмики. Один из них имел довольно крутые склоны. У его подошвы природа выполнила чудесную выемку в скале. Вот здесь можно наладить ночевку!
Натаскать мха и сухого валежника было делом несложным. Из крупных сухих стволов я заготовил на ночь нодью.
Только тот, кто в осенние или в зимние ночи вынужден был коротать время у костра, — только тот поймет гениальность этого изобретения северных охотников. Положенные друг на друга стволы деревьев горят всю ночь ровным тлеющим пламенем. Сухое, даже жаркое дыхание нодьи распространяется к скале, к стволу ели, к любой преграде и равномерно обогревает путника.
За всеми этими приготовлениями я забыл об окружающем меня мире. Изредка чувствовал настороженные взгляды, но, оглядываясь, не видел никого. Мнительность. И я снова продолжал работать, не обращая внимания на окружающее.
А смотреть было на что. Стройными рядами-каре окружили мое логово странные существа, похожие одновременно и на тараканов, и на термитов. С нашей точки зрения, это были гиганты. Их размеры достигали 20–30 сантиметров. Во всю длину туловища располагались антенны. Обращал на себя внимание рот. Такими челюстями можно перегрызть что угодно.
Тараканотермиты выстроились вокруг нодьи, как на параде. По всему поведению насекомых было видно, что в любую минуту они могут ринуться в смертельную схватку с неведомым пришельцем.
Невольно промелькнула мысль: вот встретились представители двух миров. Что сейчас будет — смертельная схватка? А быть может, мы найдем какой-то повод или путь к сближению?
Словно угадав мои мысли, вперед вышел наиболее крупный сорокасантиметровый тараканотермит. Подняв кверху антенны, он, как парламентер, стал что-то активно сигнализировать, явно обращаясь ко мне. Его соплеменники время от времени поднимали кверху свои антенны, как бы выражая этим свое одобрение.
Но увы, люди не обучены языку насекомых. Конечно, речь парламентера передавалась в закодированном для нас виде, на языке ультракоротких волновых сигналов. Мы, люди, еще не освоили этот диапазон электромагнитных колебаний.
Видимо, с сожалением парламентер прервал свою передачу и перешел на более простой язык танца. Он дважды сделал по два круговых движения, остановился, перешел на новое место и выполнил четыре круга.
Что это — два плюс два равно четырем? Это он хотел сказать своим танцем?
Я помню, читал где-то проект первой передачи сигналов на Марс. Мощными прожекторами мы должны были передать сначала две световые точки, потом еще две, помолчать и передать четыре точки. Этим мы должны были показать марсианам, что мы — мыслящие существа. Чтобы не было сомнения, парламентер повторил свои па.
Тогда я вышел из-за своей преграды, встал рядом с тараканотермитом и по его следам повторил снова те же круговые па.
Все воины тараканотермитного войска пришли в движение. Каждый дважды поднимал кверху антенны, немного пережидал и вновь, но уже четыре раза поднимал их снова. Это была высшая степень изумления!
Недолго думая, я взял дубину и толстым ее концом прочертил на земле знаки тараканотермита.
По-видимому, я совершил, с их точки зрения, что-то неслыханное. Все насекомые подняли кверху антенны, рты их раскрылись, и они загудели. Угрожающими были их звуки.
Их гудение подхватил и я. Низкие басовые ноты моего пения разозлили тараканотермитов еще больше.
Смеркалось. Густые тени экзотических деревьев легли на наш переговорный плацдарм. Представители неведомой мне цивилизации вновь переменили сигнальную систему. По-видимому, они стали передавать информацию на инфракрасных лучах.
И все тараканотермиты, словно по команде, начали свой новый танец, пляску злобы.
Помню, на экскурсии по городам Мексики, в одном из рабочих поселков, затерянных в горах Сиерра-Мадре, показывали петушиный бой. Нет, не тех доморощенных петухов, которые дерутся в деревнях. Это была битва настоящих бойцов. Начиналась она с танца злобы. Перед боем петухи как-то странно кружились вокруг своей оси, при этом они не выпускали из поля зрения своего врага.
Танец злобы тараканотермитов в принципе ничем не отличался от танца злобы петушиных бойцов. Термиты совершали мелкие круги либо просто повороты вокруг своей оси, делая временами, и точно по команде, рывки в мою сторону.
Видя приближающееся ко мне со всех сторон войско, я резким рывком перепрыгнул нодью. Прижавшись спиной к стене, ощутил спокойствие. Тыл был обеспечен.
Не дожидаясь конца танца, я достал спички и поджег сухие сучья. Они вспыхнули как порох. Вначале огонь не остановил пришедшее в движение войско. Но все же слова команды, переданные на языке инфракрасного шифра, захлебнулись в ярком пламени разгоревшегося костра.
Растерявшиеся враги были в панике. Передовые отряды наступавших, попав в огонь, издавали сигналы боли, усиливая этим начавшуюся панику. Из темноты же шли яростные сигналы атаки. Они были не слышны человеческому уху, эти сигналы, но я отчетливо ощущал на себе их последствия.
Чтобы подавить мое сопротивление, наступающие вызвали поддержку крылатых существ. Действительно, как в бою. Авиация.
Крылатые существа, тоже термитотараканьего облика, были, по-видимому, из одного термитотараканника.
Подлетев к костру, летающие твари смело пикировали на огонь. Но их ждала та же участь, что и предыдущие группы нападающих.
Видя захлебнувшуюся атаку врагов, я решил перейти в контрнаступление. Сражаться так сражаться! Выхватив головешку, я ринулся на полчища уже деморализованных врагов.
Недаром во все временя, у всех поколений, нападение считается лучшим способом обороны. И здесь эта вековая мудрость оправдала себя. Разрозненные остатки войска тараканотермитов бежали с поля боя!
Всю ночь я поддерживал огонь в нодье. Вот где пригодился опыт ночевок у костра. Нодья тлела. Можно спокойно дремать. Сон нарушали лишь отдельные разведчики, которых время от времени посылало командование моих врагов. Но сигналы боли все время держали в страхе все войско, занявшее круговую оборону.
Утром следующего дня я увидел, что оборона снята. Жестокое ночное побоище дорого стоило моим противникам, и они решили пока не трогать меня и заниматься своими делами. Надолго ли?
Дела эти были настолько интересными, что, позабыв о ночных ужасах, я временами даже рисковал выходить из своего логова.
Вокруг меня кипела жизнь. Тараканотермиты занимались обработкой своих плантаций. Они заботливо подрезали некоторые побеги на деревьях, отламывали кору, собирали и уносили куда-то плоды деревьев.
Был теплый день. В зоне ледового массива шло интенсивное таяние снега. Мимо моего убежища к полудню уже протекал не маленький ручеек, а бурная речка. Вода смыла верхний покров почвы и врезалась в массив льда. Оазис, оказывается, возник за счет принесенной, возможно, ветром земли, прикрывавшей участок ледяного поля.
Я смел в поток трупы тараканотермитов. Затем притащил новые порции валежника и сухих сучьев. Экономя спички, все время поддерживал огонь.
Увидев, что насекомые особенно интенсивно обгладывали кору одного из деревьев, я решил утолить голод корой и плодами, следуя их примеру. И не ошибся. Природа создала на этом дереве такое лакомство, что даже гурьевская каша показалась бы мне недостаточно вкусной. Правда, я проголодался изрядно.
В дальнейшем я не смогу, пожалуй, обойтись без традиционного слова «вдруг». Но сначала о том, что этому «вдруг» предшествовало.
Тишина и безмолвие оазиса сменялись резкими звуками падения валежника, треском сучьев и приближающимся ко мне мощным топотом крупного животного.
И вот «вдруг» из-за соседних деревьев показалась невообразимо жуткая, страшная голова.
Слов недостаточно, чтоб описать эту кошмарную морду! Голова чудовища была величиной с ширококоническое ведро. Большие шипы на голове, похожие на закрученные бородавки, украшали эту химеру. В ней было что-то сходное с жабой. Возможно, что роговые отростки на щеках придавали животному это сходство.
Позднее по реконструкциям, сделанным на основании точных костных остатков, я определил, что лицезрел живого парейазавра, существо, жившее в пермском периоде.
Именно около четверти миллиарда лет тому назад жили эти гигантские трехметровые пресмыкающиеся, бродившие по болотам на своих приземистых, массивных полусогнутых ногах.
В момент же знакомства со зверем мне было не до палеонтологических изысканий. Как я вскочил на почти вертикальную скалу — потом сам себе не мог объяснить.
А чудовище, переступив тлеющую нодью, расположилось в моей берлоге, как у себя дома. Я детально рассматривал своего гостя. Особенно мощными у него были крупные ногти, которыми можно корчевать пни. Массивное туловище зверя было столь же безобразно и отвратительно, как и его морда.
Особенно меня поразили в облике парейазавра не его гигантские размеры, не безобразный лик, не бесцветные немигающие три глаза. Я увидел страдание, прочерченное на всей его фигуре. Без преувеличения могу сказать: парейазавр плакал.
Внезапно я рассмотрел причину его страдания. Вся кожа у зверя была в гнойных свищах. А из отверстий высовывались антенны личинок тараканотермитов, спокойно взирающих на мир.
Насекомые, цари природы, превратили в своих рабов первых крупных наземных позвоночных! Они сделали их ходячими биофабриками, поставщиками биомассы для выкармливания своего потомства!
Такой прием заботы о молодняке многие насекомые сохранили и до наших дней. Самым безобидным является способ вскармливания молоди на парализованных гусеницах. А вот оводы на Севере продолжают откладывать яйца в кожу оленей. Еще нахальнее действует в Монголии одна из мух. Она впрыскивает яйца своей жертве в глаза!
Парейазавр плакал от боли, от бессилия при своей силе!
Подойдя к скале, несчастное животное стало царапать и грызть камни. Зверь делал лапами какие-то странные круговые движения.
Тут я вновь был потрясен до глубины души. Парейазавр выцарапывал на скале первые два знака, которые мне прочерчивал предводитель тараканотермитов! Знаки скреплялись перекладиной, создавая впечатление буквы «Ф». Значит, животное передавало внушенные ему знаки!
Долго, даже после ухода гостя, я сидел на скале. Нет, меня держал не страх. Я размышлял.
Два плюс два — это знак сообщества, знак коллектива. Отдельно взятый знак у них означал порабощение! Значит, они мне предлагали стать подчиненным! Я-то думал, что они демонстрируют могущество своего ума. Нет. Их взбесило то, что я повторил знак, присущий только им. Они меня решили за это уничтожить!
А теперь подхожу к событиям последнего дня моего пребывания в прошлой, давно отшумевшей эпохе.
К полудню я настолько осмелел, что рискнул пройти в глубь оазиса по хорошо утоптанным тропинкам, проложенным тараканотермитами. К центру оазиса тропинки становились все более и более широкими и благоустроенными.
Кругом не было ни души. Видно было, что к центру оазиса вход млекопитающим и рептилиям запрещен. Это было царство царей природы — насекомых.
И вот я у цели. Передо мной располагалось исполинское искусственное сооружение таинственной, никогда ранее никем не виданной и ни с чем не сравнимой архитектуры.
Чтобы построить такое сооружение, нужен был труд многих поколений рабов. Причудливые пилястры обрамляли вход в подземелье.
Вход был большим. Свободно в подземелье мог пройти даже парейазавр. Может быть, сюда в определенные даты заманивали живую биомассу для торжественного съедения.
Не размышляя, я хотел ринуться в подземелье. На какую-то секунду меня покинуло чувство осторожности. Но я вовремя одумался. Остановился. Стал взвешивать все «за» и «против» моего вторжения в царство, в «святая святых» врага.
Ведь тараканотермиты великолепно видят ночью. В этом я убедился по вчерашнему сражению. В подземелье я буду лишен своего главного преимущества — света, способности видеть. У меня не будет прикрыт тыл. Я не смогу владеть огнем. Так зачем же очертя голову лезть в пекло?
И, круто повернувшись, я быстро отошел от входа.
Что тут началось! Оказывается, за мной следили. Не спускали с меня глаз. То, что я не вошел в подземелье, их разозлило. И мои враги дали команду: «К бою!»
В одну секунду ожил весь оазис. Из-за всех укрытий, из каждой щели неожиданно выползли и ринулись на меня полчища тараканотермитов. Еще миг — и гибель была неминуема. Они просто задавили бы меня своей массой.
Положение усложнила и общая обстановка на небе. В одну секунду оно закрылось громадной тучей. Стало темно, как в глубоком погребе. Тараканотермиты получили еще одно преимущество.
Я уже чувствовал на своем теле жвалы грызущих меня тварей. Смерть. Конец. Все…
Но что это? Стало как-то странно тихо. В небе запылали красные, зеленые, оранжевые сполохи. Я почувствовал знакомый, все убыстряющийся бег времени…
Мои друзья — саранчовые, возвращаясь, захватили меня в свою стаю.
Вот так, засмеялся наш рассказчик, я и спасся. Мне осталось дорассказать немногое.
Вы что-нибудь слышали о «событии Маммота» или о «событии Олдувея»? Нет? Странно. А об эпохах Брюнесса, Матуямы, Гаусса? Тоже ничего не знаете? Придется дать популярное толкование этих терминов, потому что именно с ними связано многое в моей гипотезе.
Мы живем во время, называемое «эпохой Брюнесса». Эта эпоха началась 850 тысяч лет тому назад. Для нее характерна нормальная полярность Земли.
Перед этим была эпоха Матуямы, длившаяся свыше 1,6 миллиона лет. Полярность нашей планеты была тогда обратной.
Еще ранее отмечается эпоха Гаусса. Ее длительность — 900 тысяч лет. В то время магнитность Земли была нормальной. Так во все времена и сменялись эпохи нормальной и обратной полярности. Еще не скоро, но на Земле снова наступит длительная эпоха обратной полярности.
Я не оговорился — длительная наступит не скоро. А вот кратковременная будет в ближайшее время.
Кратковременные смены полярности Земли называют «событиями». Им тоже дают имена в честь открывших их палеомагнитологов.
В эпоху Матуямы отмечается «событие Олдувея», а в эпоху Гаусса — «событие Маммота». Они были соответственно 1,9 и 3,6 миллиона лет назад. Для удобства и простоты я их называю «событиями Маммота».
Кратковременность «событий» не означает их незначительности. Именно быстрота смен режима полярности и новый возврат к старому обеспечивают встряску всей нашей планеты. Не мне вам рассказывать выявленную в последние годы зависимость развития разнообразных организмов от магнитной жизни Земли.
Мне кажется, что в основе путешествий во времени некоторых животных лежит стремление их подчинить свою жизнь оптимальному режиму магнитных полей. Вот саранча и выискивает способы поисков своего оптимума, путешествуя из эпохи в эпоху.
Вообще надо глубже изучить влияние магнитных полей на жизнь многих животных и растений.
Я не ошибусь, если выскажу предположение, что и мы с вами существуем благодаря «событию Олдувея», когда после очередной встряски обезьяны дали новую, прогрессивную ветвь.
Если бы мы с вами сейчас были в моем музее, я показал бы вам составленные мной графики зависимости развития жизни от крупных событий в магнитной жизни всей нашей солнечной системы.
Но не на это я хочу направить ваши мысли. Дело в том, что каждая такая кратковременная магнитная встряска сопровождалась бурными сполохами. Считая сполохи во время своего путешествия, я мог подтвердить, что разыгравшиеся события, которых я был свидетель, происходили около четверти миллиарда лет назад!
Подавленные грандиозностью услышанного, мы увлеченно, но молча реагировали на этот рассказ.
Первым опомнился биолог Борис Петрович Шургин. Немного заикаясь от волнения, он начал так:
— Дорогой Григорий Вячеславович, поймите меня, пожалуйста, правильно, я не хочу вас оскорблять своим недоверием. Но я — это я. А вот что подумают другие?
— Другие потребуют от меня вещественных доказательств, так вы хотите сказать?
— Да, именно так, потребуют вещественных доказательств.
— Их нет.
— Как, ничего нет?
— Да, ничего нет.
— Но без доказательств все ваши рассказы, будь они еще во сто раз интереснее, значат не больше научной фантастики.
— Вы правы, дорогой Борис Петрович, вы правы.
— И..?
— И я решил повторить путешествие. Вы поймите, ни одна из организаций не берется не только субсидировать это предприятие, но и поставить свой гриф. А это означает, что, куда я ни обращаюсь, я всюду встречаю вежливый отказ, а за спиной — смешки.
Возьмите, например, такую существенную деталь, как оружие. Не с дубиной же снова ехать. А как я приду просить разрешение на оружие? Как я буду мотивировать необходимость оружия для меня? Просить автомат для борьбы с тараканами? Знаете, как смотрят на меня после таких разговоров?
И вы тоже, Борис Петрович, поймите меня правильно. Я не хочу быть посмешищем. Вот я и готовлюсь ко второму путешествию на свой страх и риск.
Да и надо мне не так много. Мощный фонарь, импульсную вспышку, фотоаппарат, охотничье ружье да еще кое-какую мелочь. Все это у меня есть.
Главное, мне надо собраться с мыслями. Четко уяснить себе все вопросы, которые я хочу разрешить и уточнить. Мне надо ясно представить, как я потащу в наш мир документы древности.
Или вот: почему в зоне льдов растут тропические деревья? Вы понимаете, как такая несуразица комментируется сейчас палеогеографами. Они просто не признают оледенения. Говорят — какие тут могут быть льды, если факты (окаменелости) подтверждают другое. Правда, мне известно, что сейчас нечто подобное встретили в Антарктиде. Обнаружили, что почва там прогревается до 30°. Но ведь нужно собрать точные данные наблюдений.
Ну, и, конечно, надо набраться сил перед путешествием. Скоро я буду в форме. Ждите меня на следующий год на этом же участке пляжа…
Надо ли рассказывать, с каким нетерпением мы с Борисом Петровичем несли свою вахту на пляже.
Прошло уже несколько лет. Путешественник во времени краевед Гапенко Григорий Вячеславович так и не пришел на свидание.
Мы наводили справки в краеведческом музее того города, в котором работал Григорий Вячеславович. Нам ответили:
— Да, был такой чудак. Однажды он не явился на работу. Видимо, куда-то уехал, ничего никому не сообщив. Через некоторое время на его место приняли молодого сотрудника.
Квартирная хозяйка в доме, где жил краевед, сообщила, что она давно сдала комнату другим постояльцам, а вещи гражданина Гапенко спрятала в кладовую. Нет. Вещи она никому не покажет.
Дома у меня сейчас не квартира, а филиал естественно-исторического музея. Мое хобби теперь — саранча. Собрать полную коллекцию всех саранчовых мне вряд ли удастся. Количество видов этой нечисти перевалило за две тысячи! Моей сокровенной мечтой стали хротогоны туранские, конофимы вредные, акриды пустынные, тонкошпоры стройные…
Какой вид выбрал Григорий Вячеславович? Пожалуй, самое странное сочетание пятнышек и темных крапинок на крыльях я встретил у некоторых видов песчанки. Заинтересовавший меня вид называют Hyalorrhipis clausi. Песчанка этого вида распространена и в Предкавказье, и в Поволжье, и во всей равнинной Средней Азии.
Временами мне кажется, что я постиг смысл и шифр изображенных на ней знаков. Но каждый раз проверка убеждает меня в ошибочности исходных данных для расшифровки. Я помню, Григорий Вячеславович говорил, что надо понять «психологию» насекомых. А вот это пока мне не удается.
Я знаю — расшифровка знаков приблизит нас к пониманию того, что можно назвать бессмертием. Мы сможем, путешествуя по геологическим эпохам, считать свою жизнь миллионами лет!
Мы увидим далекое прошлое, постигнем будущее. Это ли не бессмертие?
Вот и все.
Бьются волны о берег сочинского пляжа. А я каждый год под их рокот вспоминаю удивительный рассказ человека, видевшего зарю нашей эпохи.
Где сейчас краевед? Может быть, он заблудился во времени и проскочил в другую эпоху? Не растерзали ль его коварные тараканотермиты? А не выдумал ли он свой рассказ, чтобы посмеяться над нами?
Нет! Так убежденно не говорят неправды! Я верю всему рассказанному. Но, конечно, как и любому другому, мне хотелось бы видеть вещественные доказательства…