Стрелки на больших часах в главном вестибюле госпиталя приближались к полуночи, когда Алексей Васильевич снова навестил дядю Пашу. У входа в палату сидел полусонный молоденький круглолицый милиционер. Завидев Шаганова, он смешно подскочил на коротеньких толстых ножках и вежливо поздоровался. Подполковник кивнул ему и устремился в палату.
Дядя Паша, несмотря на поздний час, не спал и при свете ночника угрюмо смотрел в окно, будто не прекращал это занятие ни на миг. На прикроватной тумбочке стоял нетронутый ужин: рисовая каша с крохотной паровой котлеткой и чай.
Алексей Васильевич присел рядом на табурет и молча уставился на бывшего товарища.
— Появились вопросы? — не глядя на него, спросил Жук.
— Они не исчезали, дядя Паша. У меня к тебе уйма вопросов. И хочу успеть с тобой пообщаться, пока сюда не нагрянула военная прокуратура. Её специалисты недавно закончили безуспешный поиск пропавших военнослужащих в районе и по моим подсчётам будут здесь совсем скоро. Так уж постарайся удовлетворить мой профессиональный интерес, помни о данном обещании. А я тебе одну новость подарю, которая тебя или обрадует, или огорчит, но уж точно равнодушным не оставит.
Дядя Паша оторвался от наблюдения за идеально круглым диском луны, повисшим на верхушках густых тополей, и вполоборота повернулся к Шаганову.
— Ты заберёшь меня отсюда?
— Заберу, — обнадёживающе ответил Шаганов.
— Задавай свои вопросы! И не забудь, что с тебя, Алексей Васильевич, новость. Постараюсь не остаться равнодушным.
Шаганов положил на тумбочку рядом с чайным стаканом гостинец для больного — пачку печенья «К чаю».
— Ответь мне, Павел Павлович, почему эта странная во всех отношениях книга столько веков хранилась здесь? Почему иезуиты до сих пор её не вывезли? Неужели ни разу не представилось удобного случая?
Дядя Паша на минуту задумался, скользнул взглядом по палате, словно искал подсказку, и, наконец, выдал ответ:
— Случаев было сколько угодно, даже при мне по пальцам не перечесть. Но в этом не было никакого смысла. Посуди сам, книга во все времена здесь была под надёжной охраной: военный гарнизон, крепость, караул. Ничего лучшего и не придумаешь, как ни старайся! Даже банковский сейф не так надёжен. Насколько мне известно, хранилище Всемирного алмазного центра в Антверпене вскрыл обычный «медвежатник».
И всё было в Бобруйске спокойно, пока информация о книге через столько лет не просочилась из неожиданного источника в лице моего же пращура, да ещё с участием сребролюбца Маланчука.
— Вопрос в охране? Хлипко звучит. А в чём же смысл её долговременного хранения? Кому, когда и зачем она будет нужна?
— Ой, Алексей Васильевич, завалишь ты меня своими вопросами, — криво усмехнулся дядя Паша, — и отвечать мне на них не с руки.
Но, столкнувшись со строгим, не терпящим возражений взглядом Шаганова, он сразу же перестроился на другой лад.
— Ладно, коль я невольно оказался в твоей власти, внимай, Лёша, и запоминай. Эта святыня — достояние Общества Иисуса и никого более. И только орден вправе решать её судьбу. Когда-то высоким повелением она была отправлена в огонь, но до костра её по каким-то причинам так и не донесли. Вроде скончался тот, кто должен был это совершить. Случайно прознав о приговоре, сие писание тайком заносил в свою тетрадь некий школяр — Левон Верабей, за что, застигнутый за этим занятием, был лишён жизни. Его близкий друг и мой пращур — Игнат Жуковский — завладел этой замаранной кровью тетрадью. И она стала нашей семейной реликвией. Не знаю только, почему после войны Жуковский превратился в Жука.
— Я знаю, дядя Паша, — вклинился Шаганов в монолог прапорщика. — Навёл справки в родном ведомстве. Уж прости, что без спросу покопался в твоих корнях. Служба у меня такая…
В глазах дяди Паши мелькнул неподдельный интерес. Алексей Васильевич, усилив важность момента паузой, продолжил:
— Слушай, если действительно интересно. Дед твой, урождённый Жуковский Антип Семёнович, во время войны родной город не покинул и на фронт не попал, так как для службы в армии был не пригоден. А вот на немцев он очень ответственно поработал: в полицаи сгодился, более того — подался туда в числе добровольцев. Из крепости, которая использовалась фашистами как пересыльный лагерь № 314 для военнопленных, надсмотрщик Жуковский до конца оккупации так ни разу и не вышел. А в июне 1944-го по своей воле сдался красноармейцам прямо у распахнутых ворот лагеря. Так как в тяжких злодеяниях твой дед замечен не был, по приговору суда семь лет провёл на Колыме. А на родину вернулся уже с обновлённой лагерными умельцами фамилией. Во время его вынужденной отлучки в городе появился некий Андрюс Урбонас, видимо, родственник нашего старшины гауптвахты. Наверняка Андрюс и подменял на вахте у книги твоего деда во время отсидки того на Колыме.
В годы войны Жуковский в мундире полицая на глаза горожан старался не попадаться. Поэтому когда в 1952 году в Бобруйск прибыл некий Антип Жук, никто особого значения этому событию не придал. К тому же хорошие плотники тогда были в цене. Антип сменил справку об освобождении, выданную на фамилию Жук, на паспорт и продолжил своё житьё-бытьё: женился, обзавёлся потомством — сыном и дочерью, построил дом, создал плотницкую артель. В общем, жил с новой фамилией не тужил не хуже других. Как я сообразил, своего деда — Жука Антипа Семёновича, почившего в возрасте девяноста лет, ты и сменил на вахте по охране иезуитской святыни.
Дядя Паша слушал эту историю с каменным лицом. Когда Шаганов закончил, еле слышно произнёс:
— За ценную информацию благодарствую, Алексей Васильевич. Не скажу, что она меня шибко расстроила, но и радости не прибавила. Деда я своего не знал, развела судьба… Так что за его грехи не ответчик. Надеюсь, это не та новость, которую ты собирался подарить.
— Та намного интереснее будет, — грустно улыбнулся Шаганов.
— Дай Бог, дай Бог, — пробурчал Жук и, чуть повысив голос, добавил: — А дед мой, царствие ему небесное, действительно долгое время был хранителем святыни. И в войну тут остался, ибо велено ему было стеречь её пуще жизни своей. Вот и стерёг. И делал это исправно, как у нас в семье испокон веков заведено было.
— Скажи-ка мне, дядя Паша… Ты ведь, как и твои пращуры, не бескорыстно стережёшь?…
Прапорщик опустил глаза, делая вид, что внимательно рассматривает ногти на руках.
— От заслуженного вознаграждения неумно отказываться. Унаследовал я дедовский счёт в престижном французском банке «Сосьете Женераль». Денежки туда по копеечке капают, авось детям и внукам моим пригодятся.
— Ох, дядя Паша… Как оказалось, ты не только капусту солить мастак, — заметил Шаганов. — Уж раскрой до конца эти иезуитские хитросплетения. Поверь, исключительно из профессионального интереса спрашиваю.
— Понимаю, Алексей Васильевич, грех мне на тебя обижаться. Да и ты не серчай за мой хук[50] слева. Надеюсь, не сильно я тебя… А в остальном моя совесть перед тобой чиста. Карта найдена, люди, которые вроде бы пропали, живы и здоровы. Это сущая правда! А как ты эту правду перед начальством своим повернёшь, сам решай.
Шаганов промолчал. Он был зол не на дядю Пашу, а на себя, что так опростоволосился при задержании преступника. Герой — штаны с дырой! Спасибо брату — спас ситуацию. А то…
Жук, не дождавшись прощения, на которое и не надеялся, продолжил:
— Насколько мне известно, сегодня большинство генералов Общества Иисуса склоняются к тому, чтобы содержание Vita aeterna стало достоянием общества. Передать её в руки учёных они хотят с большой помпой и даже открыть для этого небольшую научную лабораторию в Кастилии — на родине Игнатия Лойолы. Но мнение верхушки иное. Она обоснованно считает, что содержание писания даёт в руки его владельца неограниченную власть над миром, способность влиять на будущее цивилизации, даже моделировать его через продолжительность жизни горстки гениальных политиков, учёных, общественных деятелей — в общем, полезных людей, или, как сейчас говорят, «золотого миллиарда». Таким образом, орден окажется на вершине власти, ибо будет владеть судьбами элитарной части общества. От него будет зависеть, кто будет жить долго и править миром по указке Общества Иисуса, при этом делать то, что ему будет велено, и делать весьма исправно, дабы не быть исключённым из списка избранных.
— А этот список, конечно же, будет формировать сам орден? — для проформы поинтересовался Шаганов. Он был уверен в содержании ответа и услышанному не удивился.
— Безусловно, орден! — воскликнул дядя Паша. — И только он, иного и быть не должно! — Но, слегка остыв под взглядом подполковника, он уже спокойнее добавил к сказанному: — Конечно же, к мнению паствы мы будем прислушиваться…
— Однако вы замахнулись…
— Мне понятна причина твоей иронии, Алексей Васильевич. Она вызвана отсутствием знаний о целях и обозримом будущем Общества Иисуса. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что весь этот праведный механизм будет запущен, когда на папский престол взойдёт иезуит.
— И когда же это должно случиться?
— По нашим календарям, ровно через тридцать лет. Путём долгих страданий у папского трона и в его окружении католическая церковь приведёт к власти сына Общества Иисуса. В общении с нашим посланцем в 1973 году Вольф Мессинг даже назвал точную дату этого события — 13 марта 2013 года[51].
— Долго же вы собираетесь ждать, — попробовал пошутить Шаганов, но шутка не прошла.
— По меркам истории — это один миг, а на фоне бесконечности — это невидимая глазу песчинка, которую совсем не жалко во имя процветания ордена и светлого будущего человечества.
Дядя Паша проговаривал слова как заученный накануне экзамена текст. Чувствовалось, что эти мысли он услышал от кого-то и теперь добросовестно воспроизводит на публике.
Шаганову очень не нравилась вся эта, как он считал, мистика. Как профессионал своего сугубо земного дела, он и старался насколько мог приблизить её к земным реалиям.
— Очень надеюсь, что я заблуждаюсь, Павел Павлович. Но после общения с тобой всё чаще начинает казаться, что кто-то из нас сошёл с ума…
— Не буду отрицать, Алексей Васильевич, — загадочная улыбка коснулась сухих потрескавшихся губ Жука. — Может, мы оба сошли с ума, так как каждый из нас безгранично предан своему делу и верит в его успех, а специалисты это расценят как обычную шизофрению… Если не вдаваться в подробности, то мы просто делаем свою работу, исполняя возложенные на нас ответственные миссии. Я солю капусту и стерегу святыню, ты ловишь шпионов. Не так ли?
— Так, — подтвердил Шаганов.
— Так давай по обоюдному согласию разойдёмся с миром. Я возьму вон те костыльки из-за тумбочки и тихо выберусь через запасной выход, а ты выйдешь через парадный. И укатит тебя водила Серёга на уазике ловить настоящих шпионов. И будешь о дяде Паше лишь изредка вспоминать. И я о тебе буду помнить.
Во взгляде Жука читалась искренняя мольба, но Шаганов сделал вид, что не услышал его просьбу.
— Насколько я помню из истории, иезуиты были отличными шпионами. Они следили даже за императорским двором и снабжали ценными сведениями своё руководство, особенно в периоды великих потрясений, среди которых войны обслуживались этой разведкой наиболее тщательно. Так что за книгой, дядя Паша, я уверен, прибудут профессионалы. А хозяйничать во вверенном мне гарнизоне я им позволить не могу.
Шаганов на минуту задумался и высказал вслух то, о чём размышлял весь день:
— А если они в этот раз не приедут? Это случится не раньше чем через тридцать лет?
— Да, — ответил Павел Павлович, — но я готов подождать. Отдай мне книгу, Алексей Васильевич, и я с ней исчезну. И с тобой ничего не случится.
По этому зависшему где-то высоко под потолком вопросу Шаганов окончательно убедился, что дядя Паша и не знает о пропаже реликвии:
— Не могу, дядя Паша, книга — вещественное доказательство совершённого преступления, к тому же потенциальный объект незаконных устремлений со стороны иностранных граждан, не исключаю, что представителей западных спецслужб.
— Поверь мне, Лёша, у тебя ничего не выйдет. Это я глупо попался на наживку, а там птицы иного полёта. И книгу не сбережёшь, и сам пострадаешь.
— Будет день — будет пища. А пока я вынужден передать тебя военной прокуратуре для дальнейших следственных действий. Прощай, дядя Паша. Я зла на тебя не держу.
Тяжело поднявшись с табурета, Шаганов произнёс на прощание:
— Интересная у тебя семья, дядя Паша. И не лень вам из поколения в поколение передавать эту книгу, свято веря в её волшебную силу и фанатично охраняя, даже жертвуя жизнями других людей. Неужели только из корысти? Или же действительно так сильна ваша вера?
— Тебе, Алексей Васильевич, этого никогда не понять, — откликнулся дядя Паша. — Сын мой давно уже понял, а тебе не понять, потому как из другого теста сделан, совсем из другого… Много в тебе мирского, хоть и душевный ты человек…
Уже у двери палаты, притронувшись к никелированной ручке, подполковник повернулся к дяде Паше вполоборота и произнёс то, что тот с трепетом в сердце ожидал услышать в течение всего разговора:
— Этим вечером твои родители вылетели из Парижа и в данную минуту отдыхают в гостинице Narutis гостеприимного Вильнюса. Уже сегодня к обеду будут здесь, и не только чтобы повидаться с любимым сыночком. И не жаль тебе стариков…
Дядя Паша крепко сцепил ладони на животе и отвернулся к окну. Что он там всё время высматривает? Алексей Васильевич, сколько ни следил за его взглядом, так ничего за мутным стеклом и не разглядел. В какой-то момент решил спросить об этом, но через секунду передумал: это к делу не относится. Может быть, дядя Паша таким образом прощается с белым светом свободы, как делают многие заключённые, расплавляя взглядом прутья решётки на тюремном окне и мысленно воссоединяясь с теми, кто находится по другую её сторону.
Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова
Бобруйск, 12 июня 1832 года
В непроглядной серости и убогости моего арестантского жития в краснокирпичном заточении нежданно-нагаданно возникла и немеркнущим светом озарила никчёмную мою жизнь маленькая яркая звёздочка. Благодарю тебя, Господи, за эту неземную благодать!
В канун праздника Вознесения Господня отец Никифор обвенчал нас с Аннушкой в гарнизонном соборе Святого Александра Невского. Ввиду того что пришла, наконец, на меня долгожданная грамота государя императора о моей амнистии, на мой брак с местной уроженкой Анной Ильиничной Жуковской было дано высокое соизволение комендантом крепости — Бергом Карлом Карловичем.
На нашем скромном, но безмерно счастливом венчании присутствовали мои добрые друзья — давние сослуживцы: князь Георгий Хвингия, произведённый давеча в майоры, и ротмистр Михаил Котельников, с коим сражались мы в 1812 в одном артполку. Товарищам моим по несчастью из арестантской команды такого разрешения дано не было. Но и без того премного благодарен Карлу Карловичу, храни Господь этого справедливого и доброго генерала.
С сего светлого дня мы с моей Аннушкой — семья! Какое же это счастье — быть мужем верной заботливой жены! Увы, родительского благословения на сей, по мнению моих родных, «поспешный брак с простолюдинкой» я не получил, о чём болезненно сожалею. И Аннушка моя не желала идти под венец вопреки их воле. Но получил я письмо от сердобольной моей маменьки, в котором она благословила нас и с папенькой обещала сговориться, пребывая в твёрдой уверенности, что на радостях от моего возвращения из заточения он простит моё своеволие и примет под крышу своего дома наше молодое счастливое семейство.
Отец же Аннушки, знатный купец Илья Григорьевич Жуковский, человек весьма уважаемый в округе, сперва воспринял меня как матёрого волчищу-бунтовщика и не желал иметь такого в своём законопослушном семействе. Но, когда прознал о том, что мой батюшка пользуется определённым весом при Дворе, тотчас воспылал ко мне доверием, граничащим с отеческой любовью. При таком благоприятном стечении обстоятельств Аннушка моя из скорняжной лавки, что ютилась на крепостной территории (там я её и приметил), со своим скромным приданым (батюшка её оказался большим скрягой) перебралась в мою съёмную комнатушку, перед сим выдраив её добела, как исправный дневальный казарменную подлогу, хотя и жить нам здесь осталось совсем чуток. Неделя, другая — и встречай нас, родимый город на Неве!