Через двадцать минут Серёга с газком и ветерком доставил Василия Васильевича на квартиру брата и, согласно полученным утром инструкциям, припарковался у подъезда. Так он делал всегда, когда подполковник Шаганов планировал ночную или раннюю утреннюю поездку. В таких случаях водитель спал у него дома на раскладушке и готов был пришпорить своего железного коня в любое указанное начальником время.

— Наша задача на сегодня выполнена, — с видом знатока подытожил водитель мучения Василия Васильевича. — Вас в лице начальника особого отдела видели ужинающим и убывающим в сытом состоянии на заслуженный отдых к домашнему очагу, а машина, припаркованная у дома, подтвердит настоящее местонахождение подполковника Шаганова. А в это время… ха-ха… — Серёга не мог знать, что происходило в это время, и всего лишь делал вид. Встретив взволнованный взгляд брата начальника, он сразу же сообразил, что Василий — слабая во всём, чересчур чувственная и лирически настроенная к жизни натура — переживает сейчас не за себя, а за родного ему человека.

Шаганов понуро удалился, оставив водителя на скамейке у подъезда. Но не успел Серёга выкурить свою привычную вечернюю сигарету, как после громкого удара входной двери перед ним снова возник Василий Васильевич, всё ещё в военной форме и в том же состоянии крайнего беспокойства.

— Поедемте скорее, Сергей. Я чувствую, что Алексею нужна моя помощь, — обратился он к огоньку сигареты, пылающему в кромешной темноте. — Понимаете, мы близнецы, мы очень чувствуем друг друга — даже на расстоянии. Когда Лёша сильно заболел в Забайкалье, я, ничего не зная об этом, тоже слёг в больницу в тот же день и с тем же диагнозом!

Огонёк погас… Серёга, не вставая со скамейки, постарался объяснить слишком эмоциональному писателю несуразность его просьбы:

— Алексей Васильевич таких инструкций не давал. Поэтому не надо самодеятельности, Василий Васильевич. Всё, что от вас требовалось, вы добросовестно выполнили. Идите домой и доставайте мою раскладушку с антресолей, а я ещё курну малёхо и подтянусь к вам.

— Дайте мне ключи от машины. Я поеду сам!

— Я поеду с вами! — неожиданно с крыльца подъезда раздался голос профессора Пантелеева.

Под таким мощным напором Серёга не сразу, но сдался и, «чтобы ему не влетело», взял слово со старших товарищей, что «наблюдение за объектом будет вестись скрытно и никакого вмешательства в оперативные действия» со стороны этих двух сумасшедших гражданских лиц ни при каких обстоятельствах осуществляться не будет.

В ответ Эраст Ефимович выразил готовность написать официальную расписку, но Василий Васильевич, доведённый своим беспокойством до крайней точки, в приказном тоне велел немедленно начать движение. Не прошло и минуты, как ещё не остывший уазик, весело побурчав на спящий двор, бодро покатился по нагретому за день сухому, как пустыня, асфальту. В салоне все молчали, только из автомагнитолы раздавалась «Песня о далёкой Родине» в исполнении Иосифа Кобзона. Первым молчание нарушил Эраст Ефимович:

— Весьма полезно использовал сегодня предоставленный мне за ударный труд выходной. Общался с пенсионерами у фонтана в центре города. Смею заметить, удивительные люди! Они так оптимистично говорят о будущем, словно собираются жить вечно. На рынке за гроши я насладился божественным вкусом горячего пирожка с ливером. Вот оно, сиюминутное счастье! А цыганка Неля — представляете, так же зовут мою нынешнюю жену — прямо на крыльце букинистической лавки за пятёрку нагадала мне романтический вечер, наполненный страстями.

— Я вас очень прошу, Эраст Ефимович, — отозвался на профессорскую лирику Серёга, — не покидайте сегодня без моего ведома салон автомобиля, и я гарантирую вам незабываемую романтику на уютной кухне Алексея Васильевича.

Похоже, что природа, мой дорогой друг, услышала вашу бессмысленную во всех отношениях мольбу, и мне уж не суждено в сей добрый вечер совершить променад по улицам этого гостеприимного городка, так как мой любимый зонт беспечно оставлен дома.

После его слов Серёга удовлетворённо хмыкнул. Дождь, как по команде, увесистыми каплями забарабанил по брезентовой крыше уазика, и дворники на лобовом стекле незамедлительно принялись за работу.

Когда автомобиль свернул на уже знакомую Василию улицу Пушкина, где размещался музей, чёрные небеса ярко озарились замысловатой паутиной молний и мощный раскат грома потряс всё пространство вокруг. Через мгновение эта небесная какофония повторилась с многократно увеличенной громкостью, и кроны деревьев, повинуясь мощным порывам ветра, стали дружно царапать верхушками небо.

— Святая Богородица, спаси и сохрани! — раздался на заднем сиденье голос профессора. — Всё, что мы сейчас наблюдаем, уже описал Данте Алигьери в «Божественной комедии» как второй круг ада.

Словно в подтверждение его слов, небеса вновь раскололи молнии на тысячи чёрных кусочков и со страшным грохотом обрушили на утопающую в воде землю.

Трудно было понять, шутил профессор или говорил серьёзно, но на фоне оглушительных раскатов грома его слова звучали довольно убедительно:

— Не без оснований полагаю, что выход на сцену тёмных сил вот-вот состоится. А иначе зачем эти баснословно дорогие декорации?

Уазик, словно юркий речной катерок, раздвигая тёмные воды городских луж, занырнул за угол старинного заброшенного здания с большими окнами, безобразно заколоченными горбатыми досками.

— Вон он, ваш музей, — Серёга кивнул в сторону серого двухэтажного дома, еле виднеющегося за плотной стеной дождя. — Вам десять минут на наблюдение, пока я сбегаю к таксофону у аптеки. Маме позвонить надо, чтобы не волновалась. Эх, вода не беда! — вскрикнул Серёга и сказочно растворился под ночным ливнем.