В штабе царила суета. Она была заметна даже неискушённым в армейских делах штатским лицам.

— Через неделю — полевой выход с тактическими учениями и боевой стрельбой, а начальник штаба приказал долго жить, — с задором прокомментировал ситуацию заместитель подполковника Шаганова майор Михайлов, по поручению шефа встретивший их на КПП. — Командир вчера решил проверить готовность к манёврам, а ему никто толком даже доложить не смог. Заместитель начальника штаба — без опыта работы, а командиры частей чужую морковку грызть не хотят, лишь за себя ответ держат. Вот Иван Иваныч и осерчал. Приказал о готовности всем службам сегодня доложить к 9:00. Так что через час начнутся расстрелы. — Михайлов закончил шуткой, но сразу осёкся, встретившись взглядом с проходившим мимо хмурым, как грозовая туча, полковником Терентьевым.

Когда столичная команда вошла в кабинет шефа, Шаганов сидел за рабочим столом, склонившись над пухлой, махрящейся тускло-жёлтыми страницами тетрадью в толстой обложке неопределённого цвета. Даже невооружённым взглядом было видно, что настроение у хозяина кабинета было далеко не приподнятое. С утра ему позвонил генерал и строго отчитал «за возмутительное бездействие в раскрытии преступления». Это было сказано спокойным ледяным тоном, что ничего хорошего не сулило. Лучше бы он кричал. Все знали, что генерал повышает голос для проформы, чтобы казаться грозным. Когда же он действительно недоволен, его приятный баритон наполняется таким колючим льдом, что становится жутко и хочется провалиться сквозь землю, только бы не слышать это.

Шаганову дали ровно одну неделю. Если же он не уложится в этот срок, рапорт об увольнении должен лежать на столе начальника особого отдела округа в следующий вторник. А ведь до заслуженной пенсии оставалось совсем ничего…

Алексей Васильевич окинул взглядом вошедших и, отложив тетрадь в сторону, промолвил:

— На всё про всё у нас неделя. Задержать плановый полевой выход не в моей власти. А когда часть окажется на полигоне, у нас возникнут новые проблемы, которые решать будет гораздо труднее, уж поверьте моему опыту. Да и вас я здесь держать не имею права.

Его слушали молча. Профессор при этом кивал в такт словам, демонстрируя полное понимание.

Итак, Василий, попрошу тебя посетить сегодня Бобруйский краеведческий музей. Что там требуется найти, я расскажу тебе персонально. Но прежде возьми вот этот универсальный пропуск, открывающий любую дверь в городе, может быть, не только в нём, — он протянул небольшой, сложенный вдвое клочок коричневой обёрточной бумаги. — Пришлось ради него два раза поклониться: дяде Паше и, по его протекции, — всемогущей тёте Рае.

Василий Васильевич сразу развернул «пропуск» и прочёл написанное на нём вслух:

— «Арончик, ето от меня».

— Не удивлюсь, что, когда я упрусь носом во врата рая, апостол Пётр отворит их после такого же прочтения рекомендаций от тёти Раи: «Петя, ето от меня».

Василий Васильевич оценил шутку сдержанным смехом.

Алексей Васильевич встал из-за стола и тепло посмотрел на брата:

— На словах передашь исполняющему обязанности директора музея Арону Лейбовичу, что тётя Рая обещала отсрочить выплату его долга до Дня Советской армии и Военно-Морского Флота.

— Сам директор по каким-то причинам отсутствует? — на всякий случай спросил Василий.

— Он отсутствует уже три года, — широко улыбаясь, ответил Алексей. — Просто Арон Лейбович — человек с обширными связями, и не только в Бобруйске. Долгое время является заместителем директора и не желает взваливать на свои плечи груз ответственности руководителя, но добросовестно исполняет его обязанности. Однако причина этому — не в степени ответственности. Таким образом Арон Лейбович получает полную зарплату зама и солидную часть зарплаты директора, что в сумме получается на порядок больше, чем чистый директорский оклад.