Ресторан «Бобруйск» встретил их заполненным многочисленными посетителями обеденным залом с высоким потолком, белоснежными колоннами и просторной эстрадной площадкой. Свободных мест не было, но неприветливый администратор зала с курчавой седой головой и орлиным носом расплылся в счастливой улыбке, узнав, что гости — от Якова Моисеевича (так велел сказать подполковник Шаганов). Он лично проводил их к столику у самой эстрады. А по дороге попросил передать Якову Моисеевичу, что Цилечка — судя по всему, его дочь — благодаря протекции Соломона Израилевича успешно поступила в консерваторию. Также он (администратор) добавил, что завтра намерен передать Якову Моисеевичу матану[25] для того же Соломона Израилевича, а самого Якова Моисеевича вместе с Дорой Исааковной ждёт в субботу на обед в греческом зале ресторана.

Уже сидя за столиком, профессор подробно записал в извлечённый из пухлого портфеля блокнот всё сказанное любезным администратором. При этом неосторожно поинтересовался, что такое матана. Администратор кольнул его подозрительным взглядом, но всё же уточнил, что матана — это то же самое, что тода раба[26]. Профессор добросовестно записал и эти слова, а когда засунул драгоценный блокнот в портфель, пообещал всё передать всемогущему Якову Моисеевичу.

Пышногрудая артистка с большой экспрессией исполняла шлягер:

Её полные ярко-красные губы старательно произносили каждое слово, а стройная ножка в алой туфельке на высоченной шпильке красиво пошатывалась в такт песне.

— А не испить ли нам чего-нибудь крепкого, мой дорогой друг, что способно успокоить и одновременно взбодрить? — послышалось сквозь музыку со стороны профессора. Василий Васильевич не поверил своим ушам, но по тому, как старик ему подмигнул, понял, что слух не подвёл.

— «Ты покинул берег свой родной, а к другому так и не пристал…» — фальшиво подхватил Эраст Ефимович и отправил певице воздушный поцелуй. Шаганов сразу сообразил, что этот вечер будет весьма интересен в плане познания новых жизненных истин в изложении профессора Пантелеева.

Когда на столе возник запотевший пузатый графинчик водки, Эраст Ефимович изрёк первую истину. Она прозвучала в паузе между песнями под звук наливаемого в рюмки желанного напитка:

— Abusus in Bacchio[27] — не есть смертный грех. С точки зрения точных наук пороком не является и служит усладой тому, кому усладиться боле нечем.

Вяло поковыряв вилкой сельдь под шубой, профессор сопроводил вторую рюмку довольно известным изречением:

— Прескверный перевод с классического новоперсидского дари, но суть отражена верно, — прокомментировал он сказанное и наколол на вилку крохотный корнишон.

Когда принесли горячее — рыбу «фиш» и отварной картофель «от тёти Раи», Эраст Ефимович громко подпевал солистке, которая уже подмигивала ему в ответ:

Удивлению, с которым Шаганов наблюдал за этой картиной, не было предела. Он старался не отставать от старшего товарища в употреблении алкоголя и тоже решил по старой доброй традиции украсить застолье дружеской беседой.

— Позвольте, профессор, пока вы окончательно не удалились в райские сады всесильного Бахуса, задать маленький, но важный для меня вопрос.

Эраст Ефимович сразу подтвердил свою готовность к общению:

— Задавайте.

Шаганову показалось непривычным то, что старик не произнёс традиционное «мой дорогой друг». «Значит, всесильный Бахус уже прикоснулся к гениальному разуму профессора», — сделал он вывод, но всё же решил не откладывать разговор на потом.

— «Формула жизни может меняться. Но лишь избранным сие подвластно. Кто эти избранные? Есть ли они среди нас?» — безошибочно процитировал писатель хорошо запомнившуюся ему запись в профессорском блокноте. — Что означают эти слова?

Эраст Ефимович перестал жевать и положил прямо на скатерть вилку с надкушенным кусочком сервелата. Василию Васильевичу показалось, что взгляд профессора быстро протрезвел и обрёл прежнюю ясность.

— Похвально, мой дорогой друг. Похоже на то, что я в вас не ошибся. Вы выхватили из всего разнообразия моих научных тезисов самый важный. Тот, что содержит главную загадку человечества. Да, да! Главную из тайн бытия, над разгадкой которой всю историю нашей несчастной Земли бьются многие именитые учёные, я бы сказал, элита мировой науки. И к ней нескромно, но справедливо причисляет себя ваш покорный слуга. Так и быть, с учётом того, что я ещё делаю на вас ставку, в кое-какие тайны посвящу, — старик хитро прищурился, потом неспешно разлил водку по рюмкам и предложил неожиданный тост: — Мой дорогой друг, давайте поднимем наши кубки и выпьем за замечательного учёного — первого, кто в этом непрерывно убивающем себя мире прилюдно, не боясь опростоволоситься, огласил формулу жизни. Не просто назвал, а прежде выстрадал её каждой клеточкой своего гениального мозга. Прошу поднять!

И Василий Васильевич послушно поднял. И послушно опрокинул холодные тридцать граммов, как только профессор объявил тост:

— За Фридриха Энгельса!

С аппетитом пережёвывая сервелат, учёный покосился в сторону и вполголоса, смешно кривя рот, произнёс:

— О Боже, зачем ты делаешь таких некрасивых женщин? — это касалось трёх подвыпивших полнотелых девиц за соседним столиком. — Только не говори мне, что это неудавшийся эксперимент.

Девушки, по мнению Шаганова, конечно же, своим видом не тянули на красавиц, но и данная профессором оценка их самой заурядной внешности была явно необъективной.

Не прошло и четверти часа, как Эраст Ефимович стал интенсивно посылать этим самым жертвам «неудавшегося эксперимента» сладостные воздушные поцелуи, сопровождающиеся недвусмысленными подмигиваниями. Шаганова уже не удивляло то, что профессор незамедлительно получал ответные сигналы в виде таких же подмигиваний и воздушных поцелуев. Выглядел он довольно колоритно, походил на респектабельного иностранца: бежевый твидовый пиджак в крупную полоску, светлые брюки-дудочки в мелкую клетку и белоснежная рубаха с шейным платком цвета южного заката. Всё это великолепие венчала густая, зачёсанная назад копна волос с оттенком благородного серебра. В таком виде возраст не имел никакого значения! Шаганов в клетчатой ковбойке и стареньких «вранглерах» смотрелся весьма блёкло рядом с Эрастом Ефимовичем, в сторону которого дамы то и дело бросали заинтересованные взгляды.

— Итак, вы сгораете от любопытства, хотя виду не подаёте. А зря, мой дорогой друг. В вашем возрасте нужно красиво распоряжаться своим эмоциональным потенциалом. Придётся дать вам несколько платных уроков. А пока об Энгельсе.

Пантелеев покосился на полупустой графин, но Шаганов демонстративно отодвинул его подальше, на краешек стола. Однако хитрый старец совсем не расстроился и поманил пальцем худого долговязого официанта, не сводящего с них глаз, вероятно, по указанию любезного администратора:

— Налей-ка нам, милейший, и освежи на скатерти яства.

Пока официант услужливо наполнял рюмки, профессор, наконец, вернулся к теме беседы:

— «Жизнь есть способ существования белковых тел!» — во всеуслышание провозгласил гениальный материалист. Несчастный Фридрих. Сколько камней посыпалось на его гениальную голову. Я писал ему, выражая сочувствие, но он мне не ответил.

— Вы шутите? — спросил Шаганов и, понимая, что общается с уже не совсем трезвым и к тому же пожилым человеком, на всякий случай уточнил: — Я насчёт послания Энгельсу.

— Отнюдь, — не моргнув глазом ответил профессор, — разве в моём голосе прозвучала ирония? Или я дал иной повод сомневаться?

На этот раз Василий Васильевич решил промолчать, а профессор, отправив кусок сервелата в рот, с воодушевлением продолжил:

— Безусловно, для своего времени формула жизни по Энгельсу была весьма прогрессивной. Тогда ещё никто не знал, что основу жизни на нашем сошедшем с ума шарике составляют всё-таки не белки, а нуклеиновые кислоты. Мне вообще непонятно, зачем Энгельс, будучи философом, вдруг ни с того ни с сего записался в естествоиспытатели и, формулируя основы жизни, напрочь проигнорировал её духовные столпы, её истинную философию. Ответ прост. Он как материалист не мог обратиться к Библии. А жаль. Ей-богу, жаль! Именно в Писании собраны все основополагающие жизненные каноны. Ах, если бы Фридрих, перешагнув через гордость материалиста, всё же приобрёл «Бытие» в церковной лавке и прочёл бы из главы его семнадцатой: «Авраам был девяноста девяти лет, и Господь явился Аврааму и сказал ему: Я Бог Всемогущий; ходи предо Мною и будь непорочен». Ах, как много этим сказано! Слепец, кто этого не видит. И Фридрих был слеп к Писанию. В моём письме, заметьте, написанном на чистом германском языке с берлинским наречием, я так его и назвал — Blinde. Эх, Фридрих, если бы ты вовремя прозрел, то, возможно, перевернул бы мир своим новым открытием. Увы, ты пошёл иным путём… Поднимем! Поднимем, мой дорогой друг!

На этот раз Шаганов выпил с удовольствием. Он не пожалел о своём любопытстве, более того, мысленно хвалил себя за этот вопрос, который мог показаться заданным не к месту. Но как оказалось, именно здесь, в провинциальном ресторане, после рюмки самой обыкновенной водки профессор Пантелеев стал необычайно словоохотлив, даже перед немногочисленной аудиторией в лице одного писателя средней руки. Аудитории профессору как раз и не хватало. Он стал шарить взглядом по сторонам и снова упёрся орлиным взглядом в столик напротив, за которым изрядно захмелевшие тётки оживлённо общались, стараясь перекричать музыку и друг друга. Одна из них, круглолицая блондинка с полными губами, накрашенными бордовой помадой, томно курила. Не прекращая разговора с подругами, она искромётно стреляла маленькими глазками по залу, то и дело сталкиваясь взглядом с профессором.

— Предлагаю подсесть к этим красотулям, — предложил Пантелеев, в очередной раз приголубив взглядом блондинку.

— Ещё недавно вы высказывали противоположную точку зрения на их неординарную внешность. Прошу вас всё же ответить на мой вопрос, а я обещаю составить вам компанию за соседним столиком.

— При первичной оценке стати этих местных матрон я был абсолютно трезв, мой дорогой друг. Сейчас же, если вы успели заметить, нахожусь несколько в ином состоянии, чему несказанно рад, так как ощущаю, что этот пошлый, дрянной мирок вокруг нас приобретает некие приятные глазу оттенки. Я осознаю, что это обман, иллюзия, но сие мне приятно. Так уж и быть, удовлетворю ваше нескромное любопытство. Итак, на чём я остановился? — спросил старик и подмигнул блондинке.

— На Фридрихе Энгельсе, — уточнил Шаганов и пересел на свободный стул, заслонив собой женскую троицу.