Однажды Герасим, продолжая самоотверженно играть роль несчастного влюблённого, в нарушение всех существующих запретов пригласил Полину в научную лабораторию, в которой больше года работал под руководством профессора Пантелеева. Он очень надеялся, что после этой экскурсии девушка проникнется к нему если не чувствами, то хотя бы интересом и уважением за то исключительно важное, как он считал, дело, которым он самозабвенно занимался, не жалея ни сил, ни времени. Гера был уверен — нет, он свято верил, что, проводя в этих стенах большую часть своей жизни, он идёт к великому открытию, которое перевернёт все выработанные веками представления о природе человека и сути его существования на Земле.

Ad augusta per angusta[24] — этот древний призыв, выгравированный на медной табличке, намертво прикрученной к тяжёлой дубовой двери лаборатории, каждый раз вселял в Герасима уверенность в том, что всё происходящее за этой дверью с его непосредственным участием — трудный, неимоверно зыбкий, но единственно верный путь к вершине славы. И он его пройдёт, чего бы ему это ни стоило! Он с гордостью перевёл Полине надпись на медной табличке, когда, волнуясь, набирал мудрёный код на двери в лабораторию. Но девушка никак не отреагировала, будто не расслышала бессмертное изречение. Гера решил потом подробнее ей разъяснить, что оно означает и какую роль играет в его жизни.

Подсвеченные лёгким неоновым светом многочисленные стеклянные ёмкости, похожие на аквариумы, в полумраке лаборатории напоминали прозрачные сказочные сундучки с загадочным волшебным содержимым. Пока Полина с интересом их рассматривала, Герасим решил кое-что пояснить. Он взял её за руку и подвёл к одному из светящихся сундучков.

— Посмотри внимательно в микроскоп. Видишь маленьких смешных медвежат? Это тихоходка — невероятно удивительное существо.

— Что эти крохотные медвежата здесь делают? — заинтересованно спросила девушка.

— Мы подробно изучаем их, вернее, их уникальный ген бессмертия. Тихоходка — одно из самых неуязвимых существ на земле, практически не знающих, что такое смерть от внешних факторов.

— Их невозможно убить? — поинтересовалась девушка.

— Человек разумный способен убить кого угодно, — со снисходительной улыбкой пояснил Герасим, — но для тихоходки любая казнь чревата позорным провалом. Некоторые виды этих водяных медвежат в состоянии естественного анабиоза способны пережить тридцатилетнюю спячку при температуре минус двадцать градусов Цельсия, погружение в жидкий азот с температурой минус сто девяносто градусов, облучение, превышающее смертельную дозу для человека в пятьдесят раз. Их даже погружали на дно Марианской впадины и запускали в космический вакуум. Но они, вопреки всему, выживали.

— Фантастика! — искренне восхитилась Полина, перевела взгляд на соседнюю стеклянную ёмкость и снова прильнула лицом к микроскопу. — А это что за бесшёрстные мышата?

— Этот вид грызунов называется «голый землекоп», — со знанием дела пояснил Герасим. — По сути, они могут жить вечно. Думаю, что именно голый землекоп поможет человечеству избавиться от старости. Посуди сама: разница в продолжительности жизни между землекопом и обыкновенной мышью такая же, как между современным человеком и его библейским праотцом.

— Любопытная у вас лаборатория… — задумчиво промолвила Полина.

Она присела на небольшой кожаный диванчик в углу комнаты и, заметив у изголовья подушку и клетчатый шерстяной плед, спросила:

— Здесь кто-то живёт?

— Не то чтобы живёт… Я часто допоздна погружаюсь в эксперименты, и мне иногда разрешают здесь ночевать.

Герасим скромно присел рядышком и положил ладони к себе на колени. Он хотел, чтобы то, что он сейчас скажет, прозвучало торжественно или хотя бы убедительно, но вместо этого пробурчал себе под нос:

— Я могу подарить тебе вечность, — после сказанного он ещё больше смутился и закончил совсем тихо: — Во всяком случае, три столетия мне по плечу…

Полина в ответ лишь рассмеялась, давая понять, что шутка ей понравилась.

— Ты, оказывается, талантливый учёный, — девушка заглянула ему в глаза. Впервые за долгое время он увидел в её глазах неподдельный интерес. Даже не интерес, а откровенное желание чего-то запретного. Чем вызвана такая перемена по отношению к нему, Гера даже и предположить не мог, да и не старался это сделать.

Она вплотную пододвинулась к нему. Упругое девичье бедро прижалось к коленке. Он почувствовал молодое, сильное, манящее тело и замер в нерешительности, чувствуя, как мелкая волнительная дрожь медленно поднимается от пяток до кончиков пальцев на руках.

— Поцелуй меня, Герасим, — промолвила она, не глядя в его сторону, — только не так, как тогда в больнице, а по-настоящему.

Он не умел целовать «по-настоящему», потому что ещё ни разу в своей жизни этого не делал. И он не придумал ничего лучшего, чем признаться в этом позорном неумении. Полина снова громко рассмеялась, привлекла этого неумёху к себе и страстно прижалась губами к его горячему, пересохшему от волнения рту. Поцелуй был настолько бесконечным и сладко пьянящим, что юноша перестал чувствовать реальность. Потом она резко оторвалась от него, вспорхнула с дивана и прямо перед его носом сбросила с себя короткое ситцевое платьице, а за ним простенькое белое бельё. Герасим не мог оторвать от неё взгляда — бесстыдно нагой и бесконечно любимой. Первое, что он произнёс, когда обрёл дар речи, было:

— Даже «Венера» кисти Боттичелли не так прекрасна!

— По-моему, она толстовата, — рассмеялась Полина. — Ты разденешься, наконец, или тебе помочь?