Василий Васильевич почему-то не удивился, когда увидел профессора Пантелеева, вальяжно, с видом завсегдатая переступающего порог кафе, уютно расположенного в тени высоких ветвистых тополей на центральной аллее Парка Челюскинцев. Там писатель коротал время в ожидании заказанного чая.

— Где вы пропадали, Эраст Ефимович? — спросил Шаганов. — Я ждал вас на нашей лавочке каждый вечер.

— Работа, работа, мой дорогой друг, одна сплошная работа, — не задумываясь, ответил профессор. — Я, как и вы, люблю свою работу и непрерывно наслаждаюсь тем делом, которым занимаюсь несметное количество лет. Хотя иногда мне кажется, что прошёл всего один удачный день. А порой вдруг чувствую, что работаю не покладая рук целую вечность.

Красивая черноволосая официантка принесла чай в пузатом фарфоровом чайнике и поставила на стол две чашки. Пантелеев внимательно посмотрел на её стройные загорелые ноги, чем вызвал у Шаганова мимолётную улыбку. Заметив это, Эраст Ефимович неохотно отвёл взгляд и вернулся к беседе.

— Вы не представляете, над чем я сейчас денно и нощно тружусь! Обязательно поделюсь с вами. Но чуть позже. Чуть позже, мой дорогой друг.

Он снова посмотрел на официантку, убирающую посуду с соседнего столика, а затем, стрельнув прямо в лицо Шаганову своим пронзительным колким взглядом, неожиданно резко спросил:

— Зачем вы звонили в институт и справлялись обо мне? Подумали, что я вам наврал о своей научной деятельности? Наводили справки?

Это была правда. Василий Васильевич, вспоминая в подробностях их прошлую встречу, всё же подумывал о том, что старик, представившийся ему профессором, был обычным шизофреником или сошедшим с ума отставным учёным. Но признаться в своих подозрениях он, конечно же, не решился.

— Я же сказал, что ожидал вас, волновался о вашем здоровье и всё такое…

— И всё такое? — передразнил его Эраст Ефимович. — Вы позвонили в институт на следующий день после нашего знакомства. Не поверили мне? Посчитали меня вралём? Шизофреником? А я уже считаю вас своим другом. Одним из немногих, между прочим. Эх вы!..

Шаганов почувствовал, как у него загорелось лицо. Ему действительно стало стыдно.

— Вы забыли свой блокнот, — он достал из кармана неоднократно перечитанную им книжечку и положил на стол перед профессором.

— Читали? — поинтересовался Пантелеев.

— Читал, — на этот раз честно ответил Василий Васильевич.

— Не сомневаюсь. Там зафиксированы мои мысли, внезапно пришедшие в голову в разных жизненных обстоятельствах. Это не выстраданные в научных бдениях выводы. Это вспышки моего сознания, вызванные сакральными сигналами свыше.

Он открыл блокнот где-то на середине и пробежал взглядом по неровным строчкам.

— Не смотрите вы на меня так! Я не сумасшедший. Диспансеризацию прохожу ежегодно и у психиатра анонимно не наблюдаюсь.

Шаганов уткнулся взглядом в чашку, источающую приятный запах свежего чая.

— Кое-что из моих мыслей претворяется в жизнь на практике, в научных экспериментах. Вот, к примеру: «На квантовом перекрёстке выбор за тобой». Я записал своё размышление, ещё будучи юнцом-аспирантом. А сегодня оно стало аксиомой, даже физическим законом. Над этим работает несколько научных лабораторий в разных странах мира. И у нас в Минске. Это Нобелевская премия! Но премия для меня не самоцель. Цель — прийти к истине, абсолютной истине! Хотя это фундаментальная цель любого научного исследования. Не всем она по плечу. Далеко не всем.

Старик притронулся кончиками пальцев к своей чашке и неожиданно замолчал. Наверное, он находился сейчас мыслями в своей научной лаборатории. А Шаганов, воспользовавшись долгожданной паузой, произнёс:

— Меня заинтересовала запись о моей скромной персоне: «Он напишет об этом…» Что это значит?

Профессор медленно поднял на него глаза. На сей раз это был взгляд неимоверно уставшего человека, пережившего в жизни все невзгоды.

— А разве вы ещё не приступили к написанию того, что навеяло вам общение с профессором Пантелеевым?

— Приступил, но… — снова сказал правду Шаганов, однако договорить ему не дали.

— Пишите, мой дорогой друг, пишите. Вам предстоит большая и при этом невероятно интересная работа. Не исключаю того, что мы с моей научной гениальностью и вашим литературным талантом придём к великому открытию и бессмертному литературному произведению одновременно!

Между прочим, я не сомневался, что найду вас в этой забегаловке с ценами всемирно известного в Лондоне ресторана Alain Ducasse, — он снова сиял уже полюбившейся Шаганову искрящейся улыбкой.

— Откуда же вы это могли знать? — он тоже предчувствовал их встречу именно здесь, в этом кафе.

— Всё очень просто, — Эраст Ефимович уже знакомым Шаганову движением коснулся полей своей старомодной шляпы и расстегнул полы пальто. — Наши мысли друг о друге в один прекрасный момент встретились в пространстве совершенно не случайно, узнали друг друга и слились в одну.

— Опять вы со своей теорией неслучайных случайностей.

— С чего вы взяли, что это моя теория? — он, наконец, присел на свободный стул напротив Шаганова, но шляпу не снял. — Надеюсь, вы, несмотря на узконаправленность вашей неблагодарной профессии, знаете, что такое квантовая физика? — спросил профессор и, не получив утвердительного ответа, продолжил: — Так вот, я, кроме того, что изучаю физико-химические процессы в живых организмах и биосистемах, вплотную занимаюсь квантовой физикой и принадлежу к небольшому количеству учёных, исследующих квантовый мир. Я и мои коллеги утверждаем, что весь мир — это одна сплошная энергия, без конца и края. Все частицы в одно и то же время находятся повсеместно, что на научном языке называется «квантовая неопределённость». По сути, это парадокс. Пока нет наблюдателя, то есть гомо сапиенса, мира не существует. Это доказанный научный факт.

Вы, конечно же, не можете знать, что такое квантовые эмоции, — он снова мягко улыбнулся прямо в лицо Шаганову.

От этой милой улыбки стало тепло и одновременно волнительно. Василий Васильевич уже знал, что сейчас совершенно бесплатно, как говорится, «за красивые глаза» получит то, к чему он не может быть безразличен, то, о чём будет размышлять, то, что захочет познать глубже, не просто как свежие, ранее недоступные ему знания, а как нечто большее, то, что может в корне изменить его жизнь. И он жаждал этих перемен.

— Так вот, мой дорогой друг, — продолжал профессор, — квантовые эмоции — это концепция, отражающая возрастающую роль квантовой теории в понимании определённых функций мозга.

Улыбка философа, каждый день сталкивающегося с неучами, не сходила с его уст.

— Не буду мучить вас вопросом, кто такой Макс Планк. Простите великодушно, иногда забываю, что вы не мой ученик, не студент и не аспирант. По вашим глазам, сверкающим жаждой знаний, вижу, что зацепил вас. Ведь это вопрос продолжения вашей жизни, обновления, позволю себе уточнить, на основе новых познаний. Вы ведь хотите её обновить? Или освежить? Или запустить в новое русло, чтобы никогда уже не возвращаться?

Вопрос прозвучал неожиданно, но даже если бы Шаганов был готов к нему, он всё равно бы не ответил, так как не желал сейчас впускать кого-либо в свою душу. А старик словно чувствовал это и без церемоний безошибочно бил по кровоточащим душевным ранам.

— Ответ я прочитал в вашем тоскливом взоре. Спасибо за откровенность, мой дорогой друг. Будьте так любезны, плесните мне немного вашего чаю в чашку. Уж очень он ароматен, хотя весьма отдалённо напоминает тот эликсир богов, который я привык пить.

Шаганов сразу откликнулся на его просьбу. Он разделял мнение профессора: то, что им принесла милашка-официантка, чаем считать не следует. А старик, едва коснувшись губами напитка, продолжил:

— Гениальный немецкий учёный Макс Планк, вопреки утверждениям своего учителя, профессора физики Мюнхенского университета Филиппа фон Жолли, искренне считал, что самая великая наука на Земле — физика (я бы назвал её наукой о мироздании, или научной Библией) — находится в стадии зародыша и далеко не все физические законы открыты. Многое пока находится за гранью нашего понимания. И человечество ещё не раз придёт к сенсационным открытиям, если ему будет позволено это сделать.

Макс Планк происходил из набожной лютеранской семьи и свято чтил церковные традиции: регулярно ходил на службы, молился, как смиренный прихожанин, а с возраста чуть более шестидесяти лет (а прожил он без малого девяносто!) вплоть до самой смерти занимал должность пресвитера в местном храме. Я вас не утомил? — профессор задал вопрос, как всегда, неожиданно, с прищуром глянул на Шаганова.

— Ну что вы! — мгновенно отреагировал писатель. — Мне очень интересно.

— Не сомневаюсь, — самоуверенно констатировал профессор. — Итак, о чём это я?

— О великом немецком учёном Максе Планке, — произнёс Василий Васильевич, тщательно проговаривая слова.

— Ах да! Ах да! Макс Планк! Как же я уважаю этого учёного! А знаете, за что я его уважаю?

— Не знаю!

Профессор тихо рассмеялся и в очередной раз глянул на понравившуюся ему официантку, которая, грациозно покачивая бёдрами, несла через весь зал пару большущих бокалов, наполненных янтарно-жёлтым пенящимся напитком.

— Этот физик, поправ глубокую набожность, искренне считал, что науку и религию следует разделять. Но всегда отстаивал их равноценность. Мне это показалось весьма симпатичным, но весьма нелогичным. Я с ним не согласился и не согласен до сих пор! Религия и наука должны изучать друг друга и гармонично интегрироваться, как в идеальной семье! Вы спросите, чем же в таком случае заслужил моё уважение Макс Планк? И я вам отвечу: он оценил равнозначное величие науки и религии! К тому же я уважаю его как серьёзного оппонента! Научных оппонентов, мой дорогой друг, надо уважать не менее, чем научных руководителей и стареньких членкоров.

Официантка снова продефилировала мимо и, заметив на себе заинтересованный взгляд старика, спросила:

— Вы что-то желаете заказать? — её неожиданно грубоватый голос совсем не подходил к ангельской внешности.

— Отнюдь, моё милое дитя, — в данную минуту взгляд профессора откровенно оценивал девушку с ног до головы, — мне достаточно того, что Бог породил вас на свет. Вы очень похожи на одну женщину, которую я безумно любил. Упокой, Господи, её светлую душу…

Девушка зарделась, элегантно, как модель на подиуме, развернулась и продолжила своё дефиле по залу.

— Очень милое Божье создание, — прокомментировал старик и притронулся к полям шляпы, будто таким образом возвращал себя к повествованию. — Жаль, но нам придётся с ней попрощаться. Предлагаю совершить небольшую прогулку, тем более погода к этому располагает.