Утро принесло особому отделу Бобруйского гарнизона новые неприятные сюрпризы. Все трое военнослужащих, причастных, по версии Шаганова, к похищению карты, чудесным образом исчезли за прошедшую ночь. Причём все, кто по каким-то причинам находился поблизости в часы, предшествующие исчезновению, никаких внятных разъяснений дать не смогли.

Капельница, предназначенная для госпитализированного Маланчука, прождала его до обеда. После доклада заведующего отделением кардиологии начальник госпиталя организовал поиск. Силами N-ской воинской части перешерстили весь гарнизон, но подполковник как сквозь землю провалился. Кто-то из особенно ретивых даже додумался дать телеграмму-молнию в адрес его бывшей жены в Ленинград. Ответ пришёл с одним вопросительным знаком.

Лейтенант Майский, по показаниям заплаканной, с опухшим от слёз носиком-пуговкой жены — двадцатилетней медсестры с редким именем Аглая, ушёл поздно вечером на свою «сумасшедшую подводную охоту» (она ревниво относилась к хобби мужа), но к утру не вернулся. На берегу перед местом его предполагаемого погружения были найдены запасные баллоны с кислородом, новенький, ещё в упаковке, декомпрессиметр[18], велосипед и летняя одежда «ихтиандра» — джинсовые шорты, футболка с надписью «Динамо» и резиновые вьетнамки.

По отношению к сказочно исчезнувшему третьему вопросов было гораздо больше. Вернее, был один вопрос: как арестованному ефрейтору Синякову удалось незамеченным покинуть строго охраняемый объект? В медсанбат его, несмотря на рекомендации Шаганова, не положили и как «абсолютно здорового бойца» после таблетки аспирина вернули на гауптвахту в ненавистную ему 15-ю камеру.

Синяков был бобруйчанином, но ни дома на улице Ульяновской, ни в микрорайоне с народным названием «Даманский» его давно уже никто не видел. Мать пропавшего ефрейтора, размазывая слёзы по лицу кухонным полотенцем, обещала отцам-командирам сразу сообщить в часть, если сыночек вдруг объявится.

После перекрёстного опроса всего личного состава, нёсшего ночью караульную службу, майор Михайлов перед лицом начальника в бессилии развёл руками, при этом выдал неутешительный вердикт: «Даже если кто-то и придремнул на посту, то ни в жизнь не признается».

И это накануне летнего полевого выхода и учений округа! Таким раздражённым полковника Терентьева давно не видели. Командир метал гром и молнии и в ожидании незваных визитёров из высокого штаба и военной прокуратуры делал попытки встретиться с шефом контрразведки. Шаганову тоже нужен был этот разговор, но катастрофическая нехватка времени не позволяла ему рассиживаться в кабинете. Поэтому мимолётная беседа состоялась в «коридорном формате».

— Ну что, Иван Иванович, в твоих владениях час от часу не легче? — Шаганов старался говорить бодро, как будто ничего особенного не произошло.

— Выручай, Алексей Васильевич, мне сейчас больше не на кого положиться, — только и сумел выдавить из себя полковник, — людей для поиска могу тебе «подсыпать».

— Помогу чем смогу, Иван Иванович. — Он постарался как можно теплее посмотреть в глаза командира, там читалась серая тоска. — Люди тоже могут понадобиться, тем более что это дело мне начинает нравиться.

Он видел, как по длинному штабному коридору в их направлении движется троица важных полковников в кителях с орденскими планками и с одинаковыми чёрными портфелями из добротного кожзама.

— А вот и высокие гости пожаловали, — вполголоса произнёс Шаганов и сразу свернул разговор. — Значит, так, командир, бери на себя все хлопоты о визитёрах. Меня здесь нет! И не удивляйся, если в подразделениях забьют тревогу ввиду необычной активности контрразведки. Времени на эту игру у нас меньше недели.

Командир решительно двинулся навстречу высокому начальству, успев расслышать за спиной зычный голос Шаганова:

— Глубина! Глубина! Назови нам имена!