Березина приветливо встретила его сверкающими солнечными бликами и завораживающим взгляд потоком быстрой воды. Казалось, что это не водяная рябь, струящаяся между зеленеющими ивами берегами, а большое сияющее зеркало, отражающее солнечный свет и превращающее его в живое пространство, зажжённое случайно упавшей с неба искрой.

На маленьком жёлтом пляжике, на расстеленном цветастом покрывале возлежала дородная курчавая женщина в ярко-алом купальнике в белый горох, широкополой соломенной шляпе и тёмных очках с большими круглыми окулярами. Дама внимательно читала толстую книгу, бережно обёрнутую в газету, при этом раз за разом поглядывала на воду, где в шаге от берега плескался такой же упитанный и курчавый мальчик лет шести-семи. Послюнявив указательный палец с ярким маникюром, женщина перелистнула очередную страницу и, бросив строгий взгляд на ребёнка, колоратурным сопрано крикнула:

— Боря! Ты стал синим, как цыплёнок тёти Хаи на базаре! Беги ко мне скушать котлетку!

Боря усиленно делал вид, что не слышит, и продолжал наслаждаться купанием.

— Боря, если ты не слышишь маму, то послушай, что тебе урчит твой голодный живот! — не сдавалась она, но и этот крик души Боря «не услышал».

Шаганов улыбнулся этой милой «репризе» и переключил внимание на реку. Он разулся, закатал штанины, снял галстук и расстегнул ворот рубахи. Жёсткая свежескошенная трава приятно покалывала босые ступни. Алексей с удовольствием потоптался на месте и присел на большой округлый валун, отшлифованный до гладкости ветром и нагретый до стойкого жара летним солнцем.

Вот она, Березина! Не широкая, в отличие от Днепра или Волги, но быстрая и полноводная. Кормилица бобруйчан и помощница в делах хозяйских и фабричных. Без неё трудно представить Бобруйск.

Шаганов с досадой вспомнил, что за два года службы в Бобруйском гарнизоне он ни разу не выбрался на любимую рыбалку. А рыбалка здесь — мечта любого уважающего себя рыболова! Он хорошо знал об этом по рассказам сослуживцев — бывалых рыбаков. «Лёша, если вы ещё не ели местного судака, то спешите это безотлагательно сделать, иначе жизнь проживёте зря», — советовал ему пожилой мудрый сосед, известный всему многоквартирному дому как дядя Изя. И Шаганов обещал этому уважаемому человеку обязательно совершить акт поедания березинского судака. А дядя Изя, благодарно реагируя на обещание, говорил: «Спешите, спешите, Лёша! Вода в Березине с каждым годом теряет свои волшебные свойства! Люди бессовестно уничтожают это данное Богом сокровище!»

«Эх, Алексей Васильевич, жаль, что тебя с нами вчера не было! — сокрушался после очередной рыбалки командир части полковник Терентьев. — В Паричах на спиннинг прямо с берега пять щучек вытянул, и все одна в одну — по три кило каждая».

Шаганов знал, что щука в Березине ловится повсеместно, а ещё знал, что здесь водятся плотва и окунь, лещ и линь, чехонь и карась. А спиннингом, даже кидая блесну с берега, можно выудить и судака, и сома, и жереха.

И сейчас он с безвредной завистью поглядывал в сторону проплывающих мимо моторок с местными любителями рыбной ловли. Пообещав себе посвятить неделю отпуска рыбалке, он вернулся мыслями к делу, которое привело его сюда, к подножию старинной цитадели, краснеющей кирпичной кладкой на высоком речном берегу.

Крепость осталась за спиной, но, даже не видя её, он ощущал близость и надёжность её бастионов и равелинов. Сколько за полтора века здесь произошло важных исторических событий, сколько человеческих судеб переплелось, сколько человеческой крови, слёз и пота пролилось на этом мизерном по меркам планеты кусочке суши? Казалось, что каждая песчинка у подножия цитадели хранит эту многостраничную память о защитниках времён наполеоновского нашествия, офицерах-декабристах Южного общества, дерзнувших в помыслах своих покуситься на царскую власть, нацистском лагере смерти, поглотившем в своём ненасытном жерле многие невинные жизни.

Погружённый в размышления Шаганов не заметил, как прибрежная вода у пляжа буквально закипела от неожиданного нашествия семи-восьми местных мальчишек с бронзовым индейским загаром и обесцвеченными жарким июньским солнцем шевелюрами. Эта визжащая и смеющаяся толпа бурно наслаждалась благами лета — бодрящей душу и тело березинской водой и добрым солнцем, ласкающим своими тёплыми прикосновениями нежную детскую кожу.

Мальчишки, подобно стайке утят-желторотиков, барахтались в прибрежной янтарной воде. Шаганов невольно зацепился взглядом за эту шумную ватагу и с радостью наблюдал за невинным озорством форштадтской пацанвы. А мальчуганы, удивительно похожие друг на друга, как родные братья, самозабвенно предавались весёлой забаве, не замечая зоркого берегового дозорного. Следуя каким-то только им известным правилам, они по очереди прыгали в воду, соревнуясь в продолжительности нырка. Через какое-то время Шаганов распознал в этом с виду бессмысленном занятии незамысловатую систему, похожую на игру. Да! Это была самая настоящая игра на выбывание!

Осторожно, чтобы не спугнуть «утиную стайку», он спустился к самой кромке воды и присел в тени густой, покорно склонённой над рекой ивы. Отсюда игра была видна как на ладони. К тому же подполковник хорошо слышал озорные мальчишечьи голоса и быстро понял правила забавы.

— Глубина! Глубина! Назови нам имена! — хором горланили пацаны в то время, когда один из них сидел на дне, звучно заглотив солидную порцию воздуха перед погружением. С последним словом ныряльщик выпрыгивал и что есть силы орал: «Толик!» И названный Толиком в тот же миг исчезал в подводном царстве, чтобы через несколько секунд так же зависнуть над водной гладью с криком: «Алик!» И наставала очередь Алика сидеть под водой. Хитрость заключалась в том, что с каждым погружением стишок повторялся на раз больше предыдущего: два раза, три раза, четыре и так далее. Ныряльщики один за другим выбывали из игры, и в её финале в воде остались только двое, по очереди загонявшие друг друга в глубину. Победил коренастый круглолицый паренёк. Когда он гордо стоял по грудь в воде, запрокинув лицо с широкой улыбкой победителя навстречу солнечным лучам, проигравший соперник визгливо закричал: «Жук навозный! Жук навозный! Угодил в сортир колхозный!» Затем обидчик стремительно поплыл к берегу, где уже одевались его белобрысые товарищи.

Оставшийся в воде парень не спешил возвращаться. Когда друзья со смехом и прибаутками умчались в сторону Форштадте, он поплыл к берегу, рассекая воду сильными красивыми гребками. Выбравшись на сушу у тенистой ивы, где сидел Шаганов, попрыгал на левой и правой ногах, стрясая на траву невидимые капли из ушей, потом, не стесняясь чужака, снял и тщательно выжал простенькие чёрные плавки, а затем быстро облачился в белую безразмерную футболку и серые широкие шорты.

— Это тебя жуком навозным дразнили? — спросил его Алексей Васильевич. Паренёк даже не взглянул на него, но на вопрос по-взрослому ответил:

— Меня, а кого ж ещё?

— Почему же не проучил обидчика? Ты ж вроде покрепче его будешь?

В детстве Шаганов, в отличие от своего брата-близнеца, никому и никогда не прощал обид и на оскорбления немедленно отвечал крепкими натренированными кулаками.

— А я и есть Жук, фамилия моя такая. А навозный, потому что мы с батей свой огород навозом удобряем. Что в этом обидного? Навоз же не дерьмо! Только дураки навоз дерьмом называют.

Паренёк запрыгнул в резиновые вьетнамки и гордо прошествовал мимо, по-прежнему не глядя на подполковника. Уже минуя иву, малец оглянулся на «любопытного дяденьку», окинул его васильковым взглядом и произнёс неожиданное:

— Дерьмо… оно ведь не на земле. Оно в душах человеческих. Так батя говорит…

Эти слова Шаганов уже слышал от прапорщика Жука, а в широкой улыбке мальчишки от уха до уха Алексей Васильевич узнал дядю Пашу.

Подполковника приятно удивила рассудительность совсем ещё юного парня. Желая продолжить разговор, он похвалил мальца:

— Поздравляю с победой! Ловко ты в «Глубину» играешь.

— Разве ж это глубина?! — усмехнулся паренёк. — Вот мы с батей глубину видывали! И притом даже стоп не замочили. Настоящая глубина! Вам такая и не снилась!

Сначала не узнанный Шагановым сильно подросший за последнее время сын прапорщика Жука ловко забежал на горку по тропинке и исчез в густых сочно-зелёных зарослях. А в голове всё ещё звучало мальчишечье звонкое: «Глубина! Глубина! Назови нам имена».

Догадка, как всегда, родилась внутри неожиданно. «Глубина! Вот что надо было похитителю карты! Вернее, не одна глубина, а глубины на этом изогнутом участке Березины! Как же я сразу не догадался!» Словно в один миг сбросив тяжёлое бремя накопившейся усталости, Шаганов бодро спрыгнул с насиженного места и направился по извилистой тропинке, ведущей вдоль обрывистого берега вверх, к крепости. За спиной он услышал уже знакомое: «Боря, иди скушай котлетку!»