Эта история была рассказана одним незнакомым мне ранее человеком во время моей прошлогодней рыбалки на Любанском водохранилище. Я повстречался с ним в посёлке для рыболовов и охотников — милом лесном уголке, в котором приезжие любители рыбной ловли и сезонной охоты собирались компаниями и между выходами на воду или в лесную чащу коротали время за захватывающими байками под едкий матерок и традиционную хмельную чарку.

Мой новый приятель, в отличие от многих наших соседей по щитовым продуваемым всеми ветрами домикам, не имел тяги к спиртному и предпочитал ему крепко заваренный чай, сдобренный душистыми травами и луговым мёдом. Раз за разом отхлёбывая из большой алюминиевой кружки дымящийся ароматный напиток, он просиживал все вечера у небольшого аккуратного костерка, который разжигал прямо у крыльца своего временного жилища.

Неприветливое выражение смуглого бородатого лица и категорическое неприятие алкоголя гарантированно отваживали от его огня представителей необычайно разномастной и необычайно общительной толпы рыбаков и охотников. И было похоже, что он по этому поводу совсем не переживал, напротив, судя по всему, ему нравилось проводить время в одиночестве.

Уже на второй день пребывания в любимом и уютном уголке белорусской глубинки я, набравшись храбрости, подошёл к этому странному на первый взгляд незнакомцу и без лишних прелюдий попросил у него рецепт напитка, волшебный аромат которого каждый вечер проникал в комнату и не давал покоя чуткому к любым посторонним запахам обонянию. Как только прозвучало моё бесцеремонное обращение, мужчина скользнул по мне неожиданно заинтересованным острым взглядом и спросил:

— Вы тот самый столичный писатель, под которого здесь держали лучший домик?

— Да, действительно писатель, — ответил я и тут же переспросил: — А чем же мой домик лучше других?

— Этого я не знаю. Но все так считают.

Он достал из сиротливо висевшего на сучке берёзы старого вылинявшего рюкзака вторую кружку, такую же, как у него, и через несколько минут я стал счастливым обладателем душистого отвара из чудесного травяного сбора. Пока я, ещё не решаясь заговорить на другие темы, наслаждался необычайно приятным вкусом, мужчина раскрыл свой рецепт приготовления лесного чая.

— Смесь ягод клюквы и шиповника размять с листком-другим мяты, сыпануть щепотку чабреца, добавить столовую ложку мёда и несколько ягод облепихи. Если не любите облепиху, то можно заменить её малиной.

Он на мгновение задумался, будто вспоминая что-то, и с лёгкой улыбкой добавил:

— Главное при этом думать о добром, плохие мысли добавляют в напиток горечи.

Я добросовестно записал в свой дорожный блокнот подаренный рецепт, не забыв про рекомендации о позитивных мыслях, а он долил мне крутого кипятка в кружку, и душистый парок из неё зазвучал новым ароматом. Незамысловатая чайная церемония послужила своеобразным ключом к продолжению нашего общения, которое, начавшись этим вечером, длилось ещё пять долгих дней.

Мужчина представился Павлом Павловичем, военным отставником, а также счастливым мужем, отцом, дедом, прадедом, к тому же моим земляком из города Бобруйска. Он не скрывал своего довольно преклонного возраста, при этом совсем не походил на старика — крепкий, широкоплечий, с большими жилистыми ладонями и ясным молодым взглядом. Только резкие морщины на высоком лбу и вокруг глубоких глазных впадин, а также жёсткие борозды в уголках тонких, как ниточка, губ подсказывали, что этому человеку уже далеко не двадцать и даже не пятьдесят.

Я немного рассказал о себе и, между прочим, добавил про недавно вышедшую книгу.

— К сожалению, не читал, — признался мой собеседник, — но вас безмерно уважаю только за то, что вы писатель.

Заметив, как у меня удивлённо вздёрнулись брови, Павел Павлович пояснил:

— Поверьте, это не просто слепое почитание таланта, это уважение родилось благодаря одному вашему коллеге по перу, когда-то очень давно спасшему мне жизнь в тот миг, когда я сам готов был с ней распрощаться. Он сделал меня одним из героев своего романа, персонажем, скажем так, неоднозначным, что не помешало мне стать преданным поклонником его творчества. Я даже содействовал переводу и изданию книг этого автора во Франции, между прочим, достаточно большими тиражами.

Когда Павел Павлович говорил о моём коллеге, зрачки его глаз, отражая пламя костра, светились каким-то удивительно тёплым радужным светом.

— Ещё в прошлом году мы с ним здесь вместе рыбачили, и он с борта лодки поймал на спиннинг щуку аж на девять кило. А в этом году, к моему большому сожалению, уже не смог приехать. Сами понимаете — возраст, болезни. Так что воспринимайте наше знакомство как продолжение дружеской писательской эстафеты. Очень надеюсь, что и улов ваш будет соответствующим.

Узнав, что я, как и он, урождённый бобруйчанин, Павел Павлович уже в первый вечер задал мне вопрос, вначале показавшийся странным:

— Вы бывали когда-нибудь в Бобруйской крепости?

«Вот чудак, — подумал я тогда. — Кто же из бобруйчан не бывал на территории этой старинной цитадели, вернее, в тех её фортификациях, что дожили до наших дней?» Но ответил коротко:

— Бывал, и не раз. Ещё пацаном с друзьями излазил там каждый сантиметр и изучил каждый кирпич.

— Так уж и каждый? — с хитринкой в глазах подначил меня новый знакомый. — И под землёй бывали?

— Вы имеете в виду подземные ходы? — переспросил я, хотя сразу понял, что имел в виду Павел Павлович. — Лазили и там, насколько нам дозволялось, и играли в разведчиков.

— Я тоже там когда-то лазил, вот только не из праздного любопытства. И разведчики там тоже были, только с приставкой «контр».

Поймав мой заинтересованный взгляд, продолжил:

— Так сложилось, что в эти дни исполняется ровно сорок лет событиям, известным небольшому количеству ныне живущих людей и связанным с одной сокровенной тайной.

Павел Павлович пронзил меня острым взглядом, после чего морщины на его лице чудесно разгладились, и в отблесках горящего огня он показался мне намного моложе.

— Если вы составите мне дружескую компанию на рыбалке до ближайших выходных, я поведаю вам эту историю. Думаю, что для вас как для писателя она будет весьма познавательна.

Мой отпуск только начинался, свободного времени впереди было много, и я сразу согласился. Признаюсь, что рыбак из меня весьма посредственный, но слушать интересного собеседника я могу бесконечно. Правда, земляка интересным собеседником можно было назвать с большой натяжкой, однако подкупило то видимое невооружённым взглядом простодушие, с которым он рассказывал об удивительных событиях далёкого 1983 года и не только о них.

Мой новый знакомый не обладал особым красноречием, однако имел прекрасную память. Рассказ его был наполнен мельчайшими подробностями, что позволяло с головой погрузиться в атмосферу. При этом я оценил Павла Павловича как мастера паузы, во время которой у слушателя появлялась возможность переварить и осознать услышанное в ожидании продолжения истории.

Многое из того, что было поведано у вечернего костра и среди серых любанских вод на борту крохотной резиновой лодки, показалось мне невероятным и даже неправдоподобным, но я отнёс это к погрешностям богатого воображения моего товарища.

«А почему бы не поверить?» — с вызовом говорил я себе. Разве этот человек похож на лжеца, который на протяжении пяти дней морочил мне голову?! Зачем? Да и рассказанное им настолько глубоко запало в сознание, что и сейчас, по прошествии времени, постоянно живёт во мне.

После долгих раздумий отдаюсь на справедливый суд читателю, как и подобает творцу, прикоснувшемуся к некой тайне. Не требую слепого безраздельного доверия, но очень надеюсь на сопереживание.

Ах да, чуть не забыл! Большую щуку я тоже поймал и распрощался с рыбаками, как и подобает, вкуснейшей ухой — янтарной, как вечерний воздух над водой, и душистой, как тёплая летняя ночь.

Всегда ваш,

автор