Вдруг Павел обнаружил себя уже на бульваре, на скамейке. Рядом с ним стояла коробка с туфельками, на ней — пакет с платьем.

Только что светило солнце, опускаясь на крыши домов, а теперь уже совсем стемнело и на мир надвинулась ночь. Что это была за ночь! Никогда прежде у Родионова не было такой странной и тревожной ночи. Надо сказать, темнота недолго была простой темнотою, очень скоро она стала наливаться страшным багровым заревом и именно в той стороне света, где стоял неподалеку от Яузы, в самом сердце Москвы, дом Павла Родионова. Он заметил это зарево слишком поздно, когда оно полыхало уже чуть ли не на полнеба. Павел несколько раз вскакивал на скамейку, пытаясь с этой высоты разглядеть, что же там происходит, но, конечно же, ничего не разглядел — зарево и зарево. Ночь обостряет слух, и где-то далеко-далеко расслышал он заполошный вой сирен, но и тут ему показалось, что никакие это не сирены, а просто в центре города завыли волки. Это было дико и непривычно — слушать, как в живом еще городе, населенном миллионами людей, хозяйничают и делают что хотят обыкновенные волки. А может быть, даже и шакалы.

С балкона соседнего дома послышался крик петуха, и еще несколько затихающих петушьих голосов раздалось в разных концах города.

Потом наступило утро субботы, а она все не приходила и не приходила.

Он вставал, прохаживался по аллее, но далеко не отходил, боясь проворонить ее появление. Так промаялся всю субботу, до самого вечера. Потом зазвонил колокол и он пошел на его голос.

В церкви было тесно, он протиснулся и присел на корточки у стены, напротив Иверской.

— Я почему-то знал, что вы здесь, — Кузьма Захарьевич Сухорук вздохнул и опустился рядом с ним. Помолчал. Затем порылся за пазухой и протянул Родионову узелок. — Вот, Павел, возьмите. Это ваши. От Клары Карловны. Ровно — тридцать три.

От полковника пахло костром. Золой и пеплом.

Родионов развязал узелок, взглянул и ожил, встрепенулся:

— Ольга?! Когда она вернула? Когда, Кузьма Захарьевич, когда она приходила?

— Никогда, — сухо сказал полковник. — Вы же сами мне на сохранение дали, не помните уже? Я и сейчас, честно говоря, в вас не уверен. Но мне нужно уходить. Это все ваше. Со мною же старуха рассчиталась чистым золотом. — Полковник хлопнул себя по нагрудному карману, и что-то там тяжко звякнуло. — Дом наш нынче ночью сгорел. Ваш кот у Юрки. Прощайте, Родионов.

— Прощайте, — механически ответил Павел, а когда очнулся, никого рядом с ним не было.

— Дядя Паша, — это уже Надежда говорила, наклоняясь над ним. — Пойдем, уже началось.

— Вот возьми, Надюша, — сказал Родионов. — Может быть, тебе еще великовато, но ты вырастешь. И туфельки тебе. Странно. Ты тоже вся пропахла дымом и золой.

— Так пожар ведь. Одна печь осталась.

Люди потянулись к выходу. Родионов встал и пошел вслед за всеми, но по дороге отстал. Отстал, потому что на пути своем увидел привинченный к стене золоченый ящик с узкой прорезью, на котором было написано древней вязью: «На украшение Иверской иконы Божьей Матери».

Родионов постоял и двинулся к выходу. А потом вернулся и неторопливо, камешек за камешком, опустил в узкую прорезь все тридцать три и бросился догонять Крестный ход.

Перезванивали колокола, тесно колыхалась темная, как бы посторонняя толпа, окружившая церковь. Все молодые хмельные лица, бессмысленно улыбающиеся. Почти у всех горели в руках свечи. Задувал ветерок, часть свечей гасла, но они снова возгорались друг от друга. Медленно и осторожно спускались с церковных ступеней. Ход поворачивал налево. Снова налетел ветерок и играючи погасил почти все свечи, только две или три осталось возле Павла, но снова побежал огонек от человека к человеку. Он шел, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы не спугнуть зарождающегося в груди незнакомого и хрупкого чувства, которое все прибывало и прибывало с каждой минутой, с каждым шагом, с каждым взлетом пения.

Опять порыв весеннего ветерка гасил свечи, и снова люди зажигали их от нескольких убереженных огонечков.

И одна только мысль неотвязно звучала в сердце Родионова — все пройдет, все разрушится на земле, перемешаются народы, переменятся границы племен. Все пройдет, но останется Церковь на земле, и даже в самый последний год, прежде чем наступит конец — хоть где-нибудь в России пройдет с пением Крестный ход вокруг церковных стен, а может быть, только вокруг алтаря. Пусть хоть трое верных, а пройдут, и никакая сила их не остановит. И еще, может быть, возле этих троих, где-нибудь неприметно, чуть позади и сбоку, приткнется как-нибудь и один печальный грешник, ему даже очень этого хотелось, чтоб оказался среди них этот грешник, который ворует авторучки, любит единственную на свете женщину, заигрывает с нечистой силой и шутит со словом. Шутит со словом, с которым никогда и никому шутить нельзя.

И все небеса будут смотреть на них с великой радостью, с теплыми слезами: «Родные вы наши, идите, есть еще капля времени».

А вся сила мира, вся злоба, вся его ложь, чернота, вся эта накопившаяся за многие века мощь и громада не сможет перегородить им пути, не сможет остановить даже и самого слабого из них, если только он сам того не захочет.

А он, конечно, не захочет.

1993, 2014