Перемены, произошедшие за эту зиму, оказались разительными. Теперь вместо единой вывески с названиями газет и журналов весь фасад здания был изуродован пестрой мешаниной мраморных, бронзовых, пластиковых щитов с именами банков, фирм, акционерных обществ. Разглядел здесь Родионов и золотую вязь ломбарда «Бабилон».

В просторном фойе во всю стену простирался гигантский плакат с самоуверенной и на диво циничной надписью: «Мы знаем, что такое истинные ценности. Евробанк». Истинные ценности изображались в виде желтых кирпичей, сложенных тяжелой пирамидой в центре плаката.

Перед входом Родионова остановил милицейский кордон, которого прежде не было. Внимательный лейтенант изучил его удостоверение и пропустил к лифту. Пашка вдруг поймал себя на мысли, что по существу ведь ничего и не переменилось. Ну плакаты с кретинскими высказываниями, ну милиция, вывески — все это мелочь, дым. Человеку всегда после долгого отсутствия бросаются в глаза поверхностные перемены, и они кажутся порой громадными, хотя на деле ничтожны и летучи. Закат над миром все тот же, река течет туда же, земной шар вертится все так же, как и сто веков назад, и облака плывут в небе, и звезды высыпают по ночам те же, те же…

За его рабочим столом, на его желтом вертящемся кресле сидела незнакомая сухопарая барышня и внимательно читала очень знакомую рукопись в багровой сафьяновой папке. На вид барышне было от сорока до шестидесяти лет — Родионов не смог определить более точно, но сам тип этот был ему слишком хорошо известен. Она явно была из той породы окололитературных дам, какие встречаются практически в любой редакции. Они знают всех здравствующих писателей по именам и отчествам, знают их жен и любовниц, они в курсе самых последних достижений и в литературе, и в смежных искусствах и умеют говорить обо всем этом складно и толково, спорить и убеждать. Они обо всем имеют представление, свободно владеют специальной терминологией, и единственное, чего они не имеют и не могут иметь, — это свое собственное суждение о предмете.

Родионов осмотрелся.

Больше никого в просторном кабинете не было, но в пепельнице на столе Кумбаровича тлела и дымилась оставленная сигарета.

— Здравствуйте! — сдержанно сказал Пашка, испытывая странное чувство, как будто взялся сыграть не свою роль. Логика этой роли диктовала и манеру общения — он теперь был как бы автором, скромным просителем, и сам собою тон его сделался чуточку заискивающим, неуверенным.

— Я вот тут повестушку набросал, — стал он оправдываться, — она пока еще не со мною, но, с вашего позволения, я бы…

— Это хорошо! — подбодрила его дама, щелкнула зажигалкой и выпустила клуб дыма. — Это великолепно! — Она отвалилась на спинку кресла.

«Точно так же, как и я когда-то», — отметил Родионов, и ему стало неприятно и совестно за себя, ибо в откидывании этом было что-то высокомерное и хамоватое.

— Продолжайте, я вас слушаю, — попыхивая сигареткой, снова произнесла дама. — Что за повесть, кто герои, политических вещей не берем, концовка желательно бодрая, духоподъемная!

Глаза ее за сильными очками были выпуклы, как у людей, больных базедовой болезнью, и оттого на лице ее сохранялось постоянное выражение изумления. Свободной рукою она терзала тонкий серый хвостик волос на затылке, наматывая его на указательный палец и вновь разматывая.

— Герои — наши современники.

— Правда жизни нам не нужна. Надоело, — перебила его дама. — Читатель каждый день видит эту правду за окном, открывает книгу, а там все та же чернуха.

— У меня нет никакой правды жизни, — признался Родионов. — Любовь, разлука…

— Нужна без разлуки! — приказала дама. — Пусть они в конце женятся, пройдя все положенные передряги. Хэппи энд. Нам не нужна трагическая любовь. Читатель видит за окном…

«Дался ей этот читатель за окном», — подумал Пашка и сказал:

— Счастливые обстоятельства очень часто губят настоящую любовь. Тот же брак, к примеру.

— Мысль не новая, — подумав, заключила дама. — Но нельзя ли одухотворить брак?

— Это будет уже другая повесть, — объяснил Родионов. — О добродетели и о терпении. О любви, конечно, тоже, но большей частью о терпении.

— Да, мужики — мерзавцы, — сделала неожиданный вывод дама и снова стала нервно наматывать волосы на палец. — Тут я с вами согласна: именно терпение, и именно со стороны женщины.

— Хотите, угадаю название вот этой рукописи? — благоразумно увел разговор в сторону Родионов. — Да-да, той, что перед вами сейчас.

— Угадайте.

«Сталь бурлит», — закрыв глаза, прошептал Родионов сомнамбулическим голосом. — Или кипит. Что-то такое клокочущее…

— Вы экстрасенс?! — дама привстала с места. — Надо же! Я сразу что-то такое почувствовала в вас. Вы и людей лечите? — с надеждой в голосе спросила она.

— Нет, я не практикую, — сухо сказал Пашка. — Занятия литературой отнимают все мое время. Впрочем, повесть я не принес, а зашел посовещаться, — Пашке вдруг пришла в голову озорная мысль, он вытащил записную книжку. — Я тут леплю образ православного священника. Вот зачитаю вам кое-какие детали. Ага, вот: «Обрюзглый человек в рясе, с тяжелым крестом на шее, угрожающе посмотрел на учеников. Маленькие злые глазки прокалывали всех… Дети боязливо посматривали на человека в рясе… Лицо попа побагровело… Класс затих, съежился…» Так-так, далее: «… визгливый крик отца Василия… Поп схватил мальчика за оба уха и начал долбить головой об стенку…»

— Ну-у, — удивилась редакторша. — Я, признаться, не люблю священников, но вы, по-моему, через край хватили. Что это он так разъярился? Головой об стенку.

— Да мальчик ему вопрос задал. Вполне, я вам скажу, невинный вопрос. О геологическом возрасте Земли.

— Нет-нет, вычеркните это немедленно, — посоветовала редакторша. — Это нельзя печатать! Слишком много ненависти. Я бы даже сказала — какой-то животной ненависти.

— Уже, — сказал Родионов.

— Что «уже»?

— Напечатано уже. Миллионными тиражами. Мальчик этот потом ему махорки насыплет в пасхальное тесто.

— А! — догадалась редакторша. — Так это же Николай Островский! «Как закалялась сталь»! Великий роман.

— Знаете, что в этом романе самое великое? И, между прочим, сам автор об этом и не догадывался.

— Ну что?

— А то, что мальчика этого настигнет потом Божья кара. Он в итоге ослепнет. И поделом — не оскорбляй святой Пасхи!

— Ну, не знаю, не знаю.

— Хорошо, — продолжал Пашка, — я отвлекся. Тут до вас сидел на этом месте такой не очень приветливый тип. Его что, уволили? Въедливый был, цеплялся к каждому пустяку.

— Да, был. Но он, как бы вам сказать, — дама пошевелила пальцами, подыскивая подходящее выражение, — вынужден был уволиться. Воспаление головного мозга. Свихнулся, грубо говоря. Лечится сейчас где-то. Действительно, судя по рассказам, тип не из приятных. Да вот, кстати, книжка его! — она извлекла из ящика стола книгу в пестрой обложке и показала издали Родионову. — Чего только не издают теперь.

— Позвольте поинтересоваться, — Пашка протянул руку и получил просимое. Книгу свою он увидел впервые, и оттаявшее чувство тщеславия приятно пощекотало его самолюбие. — На вид вполне ничего книга, да и название неплохое, — похвалил он сам себя.

— Название так себе, — охладила его собеседница. — Вы бы почитали, что внутри. Такого нагородил, действительно свихнуться можно. Я и не удивляюсь.

— Ну-ну-ну… — подзадоривал ее Пашка.

— Конечно, человек не без способностей. Но дремучий! Все с ветряными мельницами воюет. Ужасный консерватор.

— А что там по существу? — спросил Родионов, оглядываясь на дверь. Больше всего боялся теперь того, что войдут сослуживцы и помешают разговору. — Что-то такое я слышал про эту повесть.

— Да по существу бред. Там у него борьба мировоззрений. На фоне несчастной любви. Молодая русская девушка с американской мечтой. Мечтает о красном «мерседесе», а он все воюет с ней, цепляется, канючит. Что плохого в красном «мерседесе»? Нормальная, здоровая мечта.

— Может быть, у него как-нибудь иносказательно там?

— Это да. Именно все иносказательно. Концептуальная, скучная проза. Она, эта любовь его несчастная, как бы образ России. Россия, обольщенная Западом. Захваченная бандитами. И вот они несутся вместе с этим бандитом на своей американской мечте, увозят русские драгоценности. Ну и врезаются, не вписываются, так сказать, в крутой российский поворот. Какой-то там внутри «мерседеса» главный мафиози расшибается в лепешку. Ну и она вместе с ним. И вместе со своей американской мечтой.

— А что с драгоценностями?

— А их забирает простой русский мужик, шофер. Они как бы возвращаются народу. Ясно, что мужика этого прибьют, как это всегда бывает, а сокровища отнимут.

— Где сокровища, там всегда льется кровь, — заметил Павел, вспомнив сочиненную им фразу из своей повести.

— Ну да, — согласилась барышня. — У него в повести даже друг гибнет. Журналист, который написал статью про сокровища Патриаршей ризницы. Его в подвале до смерти бандиты запытали. Дознавались, где эти сокровища. Каков автор, а? Не пощадил даже друга своего.

— Литература — суровая штука.

— Но главная подлость в том, что все написанное сбылось в жизни. В буквальном смысле. Тут работал коллега наш, Кумбарович. Так вот его-то нынешней зимой и придушили в подвале.

— Да не может быть! — Родионов поражен был до глубины души. — Вы шутите?

— Какие шутки?! Вы разве не знаете, что жизнь и литература — сообщающиеся сосуды?

Павел подивился тому, что барышня наконец-то сказала нечто глубокое, стоящее. Та, между тем, продолжала:

— Короче говоря, наворотил автор. Там дом у него коммунальный, пятнадцать квартир. Символ пятнадцати республик. Дом кто-то подпалил. Чуть подгорело, и все пошло прахом. Разграбление дома и полный распад. Я ж говорю, концептуальная проза. А в конце подрастает девочка Надежда, в Бога верит. Дескать, новая Россия.

— Мне сюжет нравится, — задумчиво сказал Родионов. — Если это еще и хорошо написано, художественно, изобразительно.

— Это написано прежде всего злобно по отношению к новой жизни. Всегда-то мы на два шага позади цивилизации.

Дама глядела на него холодными чужими глазами.

— И вот еще, — добавил Родионов, постукивая ногтем по обложке книги. — Нельзя ли попросить у вас на время, почитать?

— Я вам дарю, — великодушно сказала она. — Только зря время потеряете. Все это уже в прошлом.

Покинув редакцию, Родионов отправился на Красную площадь. Он не был в ГУМе лет пять и поразился переменам, произошедшим за это время. Когда-то шумный, многолюдный, общенародный магазин превратился в неоновый, холодный, неприступный супермаркет, и в своей изрядно помятой одежде, с простецкой сумкой через плечо Пашка почувствовал себя неуютно. Как ни странно, молоденькая продавщица отнеслась к нему без ожидаемого презрения. Она ласково и терпеливо предлагала ему то одно, то другое платье, поворачивая его и так, и этак, объясняя попутно направления в моде, называя имена известных модельеров. «Деньги чует», — самодовольно думал Пашка.

— Я возьму, пожалуй, вот это. Зеленое, — решился он после недолгого колебания, совестясь того, что отнял так много времени у ласковой барышни.

С дорогим пакетом под мышкой, оставив в магазине почти все содержимое конверта с авансом, выбрался наружу.