В этот поздний час многие, очень многие люди в Москве еще не ложились спать и даже не помышляли об этом. Гремела музыка в ночных ресторанах, вертелись рулетки в неисчислимых казино, гуляли проститутки вдоль центральных улиц, летели с воем машины скорой помощи, и пожарные спешили на свои пожары. Поэт Константин Сущий трудился над строкой, пили пиво на подоконнике в подъезде студентка Олеся с подружкой Ленкой Буровой, коммерсант Гришка Белый парился в сауне с манекенщицей Анжелой. Да что там говорить, не спал даже умеренный Борис Кумбарович, заподозривший уже неладное со своей аферой с подвалом.
Но, самое главное, — не спали в этот час и Бобер с Клещом.
Они сидели, склонившись над небольшим аппаратом, тесно сдвинув лбы.
— Гармазе опера его звонят, — докладывал Клещ, плотно прижимая к уху наушник, и вдруг открыл рот, скорчился и застонал на разные лады.
— Что там? — встрепенулся Бобер. — Измена?
— Хуже! — выдохнул Клещ. — Подымай Филина. Хотя нет, погоди-постой…
— Ну?
— Слушай, Бобер. Отключи-ка технику да пойдем на воздух.
Бобер послушно щелкнул кнопкой, поднялся и вышел вслед за Клещом.
Отойдя на середину обнесенной бетонным забором территории, Клещ взял Бобра за локоть и зашептал что-то на ухо горячо и взволнованно. Время от времени Бобер перебивал слова его короткими и такими же взволнованными репликами и пытался вызволить свой локоть из лап Клеща. Он то и дело отрицательно мотал головой и испуганно оглядывался. Вскоре, однако, попытки эти стали не такими решительными, как вначале, видно было, что Бобер постепенно склоняется и сдается. А затем уже и сам Бобер взял приятеля за локоть, махнул отчаянно свободной рукой, точно решившись окончательно, упер руку эту в бок, и друзья, чуть приплясывая, точно репетируя матросский танец «Яблочко», двинулись к железным воротам.
Эта выразительная пантомима в данном случае могла означать только одно — два человека вступили в сговор, и судя по первоначальному сопротивлению и нравственным колебаниям одного из них — в преступный сговор, что объединил их не какой-нибудь святой порыв и желание оказать бескорыстную помощь ближнему своему, а, напротив, сплотила их некая злодейская мысль. Прав был великий писатель Лев Толстой, заметивший, что ничто так скоро не связывает людей, как совместное зло, и, думается, совершенно напрасно величайший русский философ Константин Леонтьев обозвал Толстого «наглым стариком». Впрочем, отвлечемся от спора великих и последуем за далеко ушедшими вперед Клещом и Бобром, ибо они садятся уже в машину и могут совершенно исчезнуть из поля зрения.
— Сам подумай, Бобер, — поворачивая ключ зажигания, увещевал Клещ. — Мы с тобой уже вроде все обсудили, какие тут могут быть понты? Тихо берем старуху, колем ее, забираем имущество и «растворяемся во мраке небытия». Все же обговорено, в натуре.
— Да я-то что… Как бы Филин не растворил нас в этом самом «мраке». Вот что.
— Э-э, Бобер, — скривил рот Клещ. — Во-первых, если сразу со старухой сорвется, то отмазка такая — мы, так сказать, инициативу проявили, кинулись по горячим следам. Ну а если все чисто выйдет, то… Пока Филин очухается, мы уже далеко будем. Что нам его крохи со стола, когда можно разом весь кусок хапнуть! Он же нас в черном теле держит, а мы ведь люди, Бобер, заслуженные люди. А он молодняк уже над нами ставит. Мы с тобой полжизни по пересылкам да по зонам кантовались, а он кто? Фраер он по всем понятиям воровским.
— Фраер-то он, конечно, фраер, — согласился Бобер. — Но бабки у него, связи.
— Вот именно, что бабки! На них только и авторитет свой слепил. А так кто он по жизни? Барыга. А это дело, если по справедливости, я сладил. Исключительно я. Если б мы тогда с Тхорем в Питере…
— Ладно, Клещ, — оборвал Бобер. — Давай конкретно о «деле». Как нам в дом войти, как к старухе проникнуть? А заорет? Люди же там.
— Не заорет, — уверенно сказал Клещ, выворачивая машину с главной аллеи Измайловского парка. — Все продумано. Конкретно делаем так…
В это самое время со стороны дачного поселка Красный Богатырь по направлению к Москве летела по шоссе черная «Волга», за рулем которой находился Семен Семенович Гармаза. Полчаса назад ему по служебному телефону позвонили опера майор Бутов и капитан Раков и сообщили невероятную новость — старуха вернулась с того света!
Лицо Гармазы было хмуро и сосредоточено, брови сдвинуты, умные глаза горели решительностью и деятельной энергией. Но, увы, внешний вид слишком часто бывает обманчив. Замечено, что у напряженно и крепко задумавшегося человека, когда он весь поглощен сильной мыслью и решает трудную задачу, лицо от натуги немного тупеет и приобретает оттенок кретинизма. Очень часто увлеченные думой философы имеют совершенно глупый вид, и случайный сторонний свидетель, увидев эти отвисшие губы и потухший взгляд, легко может принять задумавшегося ученого за полного клинического идиота.
Так что, несмотря на столь решительный вид Гармазы, несмотря на сдвинутые брови и умный взор, в голове его был полнейший сумбур. И если бы сам дьявол в аду под угрозой пытки спросил его: «Гармаза, зачем ты ехал в Москву, и какие мысли и планы были у тебя при этом?» — Семен Семенович не ответил бы ничего вразумительного. «Так… убедиться». — «В чем ты конкретно хотел убедиться?» — настаивал бы собеседник, проводя перед его носом какими-нибудь адскими, раскаленными добела щипцами. Но даже и тогда, глядя на эти страшные щипцы, ничего не смог бы прибавить Гармаза к своим словам. «Интуиция. Проследить хотел… как оно там обернется. Тяга какая-то тянула». — «Вот и проследил, вот и убедился, — сказал бы дьявол и вздохнул. — Интуиция. Бес тебя попутал, а никакая не интуиция. К золотишку тебя потянуло, вот что. Ох, беда, беда мне с вами, алчными душонками. Жалко мне тебя, дурака, но сам виноват».
Да, недаром говорят, что утопленника в роковой день непреодолимо тянет к себе вода.
Гармаза мчался к Москве, время от времени пододвигая на место морской бинокль, который от скорой езды так и норовил сползти на край сиденья.
На подъезде к «объекту» метров за сто выключил фары и габариты, машина, тихо урча, остановилась в укромном углу за кустами сирени. Гармаза повесил бинокль на шею и осторожно выбрался наружу. Всем телом навалился на дверь, и она захлопнулась с глухим щелчком. Семен Семенович на полусогнутых ногах обошел дом вокруг, остановился напротив едва освещенного старухиного окна, огляделся. «Ага, — с удовлетворением отметил он, — вон из той пятиэтажки. Аккурат напротив. Метров двести, но с биноклем самый раз».
Две бесшумные тени пресекли двор, поднялись на крыльцо, на очень недолгое мгновенье замешкались у входной двери с бесхитростным замком, аккуратно звякнули отмычками и — прошелестели по сумрачному коридору. В комнате скорняка все так же гремела музыка, но голосов и топота не было уже слышно. Угомонились. Мягко проворкотал замок в двери угловой комнаты, тени просочились сквозь узенькую щелку и застыли в безмолвии перед отверстым гробом.
«Эге», — оживился на своем посту Гармаза и чуть подвинтил окуляр, но резкости не прибавилось. Далекая сцена едва-едва освещена была сиреневым ночником.
Злокозненные тени разделились и с двух сторон на цыпочках подкрались к темному гробу, склонились над ним и тотчас отшатнулись. Глаза Клары Карловны были открыты.
— Ты, старая кляча, — зашептал Клещ, приставляя ей к горлу длинный узкий предмет. — Вякнешь только — шило в кадык всажу.
— Что вам нужно здесь, государи вы мои? — ровно и тихо проскрипела старуха, даже не пошевелившись.
— Короче, если ты, тварь, не скажешь сейчас…
— Погоди ты, — перебил Бобер. — Спокойней. Уважаемая, — подошел он с другой стороны. — Мы хотим вам добра. Мы не хотим зла.
— Короче, Бобер.
— Спокойно, Клещ. Так вот, сударыня. Времени у нас немного, но полюбовно решим, по-честному. А не то веревку на шею и придушим, как крысу.
— Погоди, Бобер, не груби, — сказал Клещ. — Тут вежливо надо, культурно. Значит так, ты нам, старая грымза, сейчас свои сбережения покажешь, а мы тебе взамен…
— Следи за базаром, Клещ.
— Государи вы мои, — остановила их Клара Карловна. — Насколько я понимаю, вы пришли за сокровищами. Но, к сожалению, золото это принадлежит партии, а поскольку вы не являетесь членами партии…
— Как так не являемся?! — обрадовался Бобер неожиданному повороту дела. — Кто же еще является? У меня батя был член партии. Я и сам член партии, честное слово даю. И друг мой по жизни коммуняка.
— Ваш друг коммунист? — Клара Карловна скосила глаза на Клеща, который все так же держал наготове шило.
— С места не сойти, — просипел Клещ. — Равенство, братство, свобода!
— Мир, труд, май, — поспешил добавить Бобер. — «Союз нерушимый республик свободных…»
— Банду Ельцина под суд! — угрюмо присовокупил Клещ.
— Хорошо, государи мои, — одобрила Клара Карловна. — Вы меня почти убедили. Я вижу, что вы честные и убежденные люди. Но, право, приходите завтра днем, к чему эта конспирация. Тем более что вы за один раз всего не унесете.
— Барышня, — горячо зашептал Клещ. — Мы унесем. Ради такого дела.
— Нет, — твердо сказала старуха. — Прощайте.
— Дуру гонит, — злобно просипел Клещ, который давно понял, что старуха попросту издевается над ними. — Ставь, Бобер, паяльник в розетку. И скотч давай. А ты, зараза, заголяйся.
— Ну ладно, — озлился и Бобер, высматривая розетку. — Не хочешь по-доброму, значит, будем по-плохому.
— Сама виновата, — заводил себя Клещ. — Будет тебе, как с той старухой в Питере.
— Так это вы? — чуть приподняв голову, с трудом произнесла старуха. — Так это вы тогда убили Озу Брониславовну в ее квартире?
— А то кто же? — ухмыльнулся Клещ. — Мы, брат, такие. Эх, жаль, Тхоря нет, он бы тебя быстро разговорил.
Голова Клары Карловны бессильно откинулась на подушку, веки смежились. Очевидно, услышанное произвело на нее большое впечатление.
— Удлинитель забыли, — сокрушенно говорил Бобер, стоя у стены с паяльником в руке и осторожно трогая его жало смоченным слюной пальцем. — Пока паяльник донесешь, остынет.
— А мы гроб пододвинем, — догадался Клещ и пошел к изголовью. — Берись с того торца.
— Вы враги народа, — произнесла вдруг Клара Карловна каким-то новым торжественным голосом. — Признаете ли вы себя врагами народа?
— Признаем, признаем. Ишь ты как заговорила, — удивился Клещ. — Ты у нас сейчас «Интернационал» запоешь. А ты как, Бобер, признаешь себя врагом народа?
— Признаю себя врагом народа, — хмуро откликнулся Бобер, берясь за гроб в ногах старухи. — Не народ, а урод.
— Именем мировой революции приговариваю вас к смертной казни! — твердо и страшно объявила Клара Карловна Рой.
— Ну ты, змеюка, сейчас ответишь за свои базары.
Два выстрела прогремели почти одновременно.
Да, бесспорно, Клара Карловна умела обращаться с огнестрельным оружием. Глухо и без малейшего вскрика рухнули на пол два бездыханных трупа.
— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит, — заключила старуха и уронила руку с браунингом. — Вот так, государи мои.
Дежуривший у дверей полковник вошел в комнату, мягко вытащил из руки Клары Карловны оружие, косо взглянул на распростертые тела.
— M-да… Школа, — пробормотал он.
— Я устала, — сказала старуха Рой. — Уберите отсюда эти останки.
— Разумеется, — сказал полковник. — Я, Клара Карловна, присмотрел для них подходящий контейнер.
«Эге», — думал Гармаза, так и эдак прикладывая бинокль к глазам.
Но ничего за все это время, кроме неясного движения каких-то теней в размытом сиреневом сумраке, не видел, тем более что окно старухи было до половины занавешено. Семен Семенович постоял на своем посту у подоконника на площадке пятого этажа еще несколько минут.
Движение в комнате старухи полностью прекратилось. Погас ночник.
Гармаза вздохнул и стал спускаться, заранее нащупывая в кармане ключи от машины.
Назавтра в передаче «Дорожный патруль» многие жители столицы узнали следующую новость: «Поздно ночью на выезде из Москвы работниками ГИБДД задержана была черная «Волга». При ее досмотре в багажнике были обнаружены два трупа с огнестрельными ранениями в голову. Водитель, бывший работник МВД, подполковник в отставке, так и не смог внятно объяснить происхождение этой страшной находки. Подозревают, что он был тесно связан с одной из известных криминальных группировок и вывозил трупы для захоронения их в Подмосковном лесу. В настоящее время задержанный находится в следственном изоляторе и дает показания».
Жильцы дома, увы, пропустили эту интересную передачу, но на то у них имелись очень веские и уважительные причины. Неловко, право, об этом говорить, но еще подлее было бы уклониться от точного изложения фактов, какими бы горькими и ужасными они ни казались.
Накануне ночью скончалась Клара Карловна Рой. Именно так. Трудно избежать невольной тавтологии, но в данной ситуации тавтология эта абсолютно уместна — окончательно скончалась!
Рассеявшиеся с вечера по всей Москве жильцы стали с первыми лучами солнца постепенно стягиваться к дому, и здесь уже ждала их горестная весть. Кузьма Захарьевич, который обнаружил утром бездыханное тело старухи, предупреждал об этом всех еще с порога, но, разумеется, поначалу каждый воспринимал его сообщение как очередную злую и неостроумную шутку. Но, взглянув издали на торчащий из гроба острый костяной нос и перекрестившись на горящую в изголовье восковую свечу, люди с видимым облегчением вздыхали и понемногу успокаивались.
Степаныч, несмотря на свой огромный жизненный опыт, а может, и наоборот, благодаря ему, панически боявшийся покойников, старался не отходить от полковника ни на шаг и все допытывался про эффект Тамерлана.
— Да не знаю я, Степаныч, — не выдержал наконец полковник. — Врач сказал, что три раза так вот Тамерлан прикидывался мертвецом.
— То есть многократно? — беспокойно оглядывался старик.
— Не волнуйся, гроб заколотим, зароем.
— Бетонцем бы хорошо сверху, Кузьма Захарьевич. Облагородить могилку.
— И бетонцем в свое время облагородим, — бодрил полковник.
Приехал знакомый уже полковнику седенький врач, поздоровался и, заглянув в комнату покойной, тут же на крышке гроба размашисто и уверенно подписал свидетельство о смерти.
Старуху наконец-то увезли навсегда.