До выхода оставалось часа три, и Родионов, присев к столу, чтобы как-то занять это время, незаметно увлекся. Первое, что сделал — принялся исправлять имя главной героини. Зачеркивал «Ирину» и печатными буквами выводил сверху — «Ольга». Ольга сказала, Ольга подумала, Ольга вошла, Ольга улыбнулась. Потом перешел к более тонкой и деликатной работе, нужно было как-то затушевать слишком легкомысленное начало повести, утяжелить его, избавиться от излишнего ерничества и пошловатого юморка, потому что повесть его, по мере продвижения сюжета, все более приобретала черты трагические.

Кто-то тихонько вошел в комнату, остановился на пороге.

— Входи, Надюша, — сказал Павел не оборачиваясь.

— Звонила она? — спросила Надя.

— Мысленно, — отозвался Родионов, вычеркивая абзац. — Это же просто повесть, вымысел.

— Ну и что он ей сказал?

— Про свое детство.

— Зря. Ему надо было про нее расспрашивать. Если красивая, значит, глупая, а если глупая, то любит, когда про нее говорят. И вообще, надо побольше пустяков наговорить.

— Для читателя, Надюша, неинтересно. Читателя надо за рога сразу брать. Иначе ему скучно.

— Читатели, — усмехнулась Надя. — Им что ни напиши. Поглядите в метро, что читают.

— У меня не дрянь, — похвастался Родионов. — У меня, как бы тебе выразить… Чистая сказка о любви.

— В конце поженились, я там был, мед-пиво пил, по усам текло…

— А в рот не попало, — согласился Павел. — Отсюда следует, что никакой свадьбы, никакого пира не было. Вымысел.

— А вам, между прочим, шторы пора стирать. И вообще, живете вы как-то безалаберно.

— Жизнь писателя известна, — откинувшись на спинку стула, рассеянно сказал Родионов.

— Не пользуйтесь словом «писатель», — поморщилась Надя. — У нас в школе был недавно «писатель». Противный такой, важный. У него рыльник такой еще. Про свое детство читал. «У моей бабушки, — пишет, — были белые разваренные руки». Я как представила, меня чуть не стошнило.

— Знаю! — обрадовался Родионов. — Это он. Толстый, долгогривый, с тростью. Помню я эти «сваренные руки». Это же Сагатов, он мне все нервы вымотал.

— Ну а вы, тоже про детство? Как там бедно было и по-сиротски?

— Ну, не совсем так, Надя, — серьезно сказал Родионов. — Ведь что такое повесть? Что такое вообще художественная литература?

Тут он запнулся, подыскивая нужное сравнение. В эти несколько секунд напряженной паузы, шевеления пальцами и невнятного мычания, как-то одним взглядом охватил громаду материала, из которого нужно вывести сейчас самое главное, существенное, характерное. Но столько было тут главного и характерного, что растерялся, не умея выразить это в простой и внятной форме.

— Ладно, скажу проще, — сдался он. — Повесть — это кусок мира, где живут вымышленные люди. Дом.

— вроде нашего?

— Ну да, допустим, что так. Кстати говоря, наш дом идеален в этом смысле. Хотя могут не поверить, что в Москве еще есть такие дома, да уж очень он хорош как образ! Но, самое главное, — что-то в этом доме должно случиться, что-нибудь необычное и неожиданное: наводнение, пожар…

— Тараканы.

— Что тараканы? — не понял Родионов.

— Ну тараканы ведь живут в доме. Мыши всякие, крысы.

— Об этом упоминать нежелательно. Это ненужный натурализм. Мы же с тобой приверженцы красоты и гармонии. Но, самое главное, Надюша…

— Уже было «самое главное», — напомнила Надя. — Наводнение, пожар.

— Ну да, было. Но тут многое самое главное. Что ни возьми, все самое главное. Каждый герой, к примеру, должен быть не просто живым человеком, за ним должна стоять какая-нибудь глубокая идея. К примеру, тот же скорняк, — это может быть еще и символ наживы, это же шкурник в переводе со старорусского.

— Папа трудится все время, — сказала Надя. — Его мама и так пилит, что она больше зарабатывает. Не надо зря обижать.

— Извини, Надя. Но, честно тебе признаюсь, литература — жестокое дело. Не хочешь, да обидишь кого-нибудь. Читатель ценит, когда кого-нибудь обижают. Когда бедную Лизу топят. Или собачку Муму. Или когда любимая женщина доводит невинного человека до крайней черты. У меня вот тоже. Живет-живет человек, не добрый, не злой. Обычный. Умный читатель любит читать про обычные вещи. Ну а талантливый литератор вроде меня любит описывать обычные вещи. Мир уютный. Чтобы человеку было там хорошо. Литература — это усмиренная стихия жизни. Туда хочется вернуться. Так-то. Ты понимаешь, о чем я?

— Да. В общем, да.

— Но обычному человеку не дают жить нормально. Вот в чем штука. Весь мир свихнулся, а человек мой хочет жить по-своему. Ему кричат: «Вот это хорошо! И это…» А он знает, что это не так. Знает и все тут. И не хочет подчиняться, хоть убей его.

— А откуда он знает?

— Всякий человек знает. И вот что происходит. Это я сюжет рассказываю, слушай внимательно. Случайно герой мой попадает в сложную ситуацию. Тут я еще деталей не продумал, но, к примеру, кто-то когда-то замуровал в стену у него под ванной какие-нибудь ценности. Золотишко. Прежний хозяин, скажем. Ну и куда-то пропал, сгинул. И вдруг злые люди узнают про это, про этот случайный клад, о котором мой бедный человек и не подозревает. И вот вокруг человека мир начинает темнеть и сгущаться, начинается вокруг него непонятная для него возня, свистопляска. Он поневоле оказывается в самой сердцевине страшных событий, вокруг бьются за это золотишко посторонние враждебные силы. А ему и невдомек, почему это все вдруг к нему льнут и ходят кругами, втираются в доверие, лгут, обманывают, притворяются. Живет своей обычной, нормальной жизнью и знать не хочет никакого притворства. Может быть, давно приметил эту ложь и притворство, но принимает все за чистую монету, живет по-своему — и все тут. Не хочет так же хитрить.

— Вы довольно сумбурно все рассказали, но я вроде улавливаю суть. Он должен победить.

— Но жить по-настоящему бывает очень больно.

— Зато по-настоящему. А я ведь вам тогда главного не сказала, дядя Паша, — неожиданно сменила разговор Надя и внимательно поглядела Родионову в глаза.

— Ну говори свое главное, — неизвестно отчего волнуясь, сказал Павел.

— Вокруг вас что-то происходит. Эта Ольга ваша, которую вы все называете «вымысел», когда приходила, присела ко мне на скамейку и стала расспрашивать про Рой. Так, как бы между прочим. Кто к ней приходил в последнее время, с кем она дружила.

— Ну-ну, — помрачнел Родионов. — Значит, она и про меня расспрашивала?

— Про вас-то она расспрашивала больше всего.

— Вот как, — только и смог сказать Родионов, ошеломленный и сбитый с толку. Такого поворота событий он никак не ожидал. Какая-то посторонняя сила втягивала его в свою интригу, делала его жизнь частью какого-то не вполне ясного, вернее, совсем неясного, запутанного сюжета.