Настало время, когда и самая младшая дочь Скарабеевых, Марина, собралась уезжать из дома. Окончив семилетку, она решила поступать в Пинск в учётно-кредитный техникум, учиться на бухгалтера. В школе училась хорошо, учителя довольны были ею. Бывало, где встретят Полю на улице, всё хвалят Марину, благодарят, что воспитала такую дочку.

Получалось, что Марина училась как бы за всех своих сестёр и брата. Никому из них так и не удалось хотя бы мало-мальски продолжительное время походить в школу. Тут сыграло роль и отношение родителей к учёбе: дескать, зачем нужна эта учёба, только пустая трата времени. Да и надеть нечего было: особенно девчонки стеснялись лишь бы в чём появляться на людях. Да у Евы к тому же ещё и нога болела продолжительное время, не могла ходить. Но главное, наверное, помешала война учиться. А вот уже Марине ничто не препятствовало, и она действительно старалась учиться, навёрстывая упущенное за сестёр и брата. Забегая вперёд, скажем, что после школы окончила техникум, а впоследствии и институт заочно — получила высшее образование. Нужно сказать, что не все дети в её классе старались хорошо учиться тогда. Например, ближайшие подруги часто прибегали к ней домой и интересовались:

— Ну шо ты, Маринка, уроки уже зробила?

— Зробила, — отвечала та.

— То дай нам списать.

— Нате, — отвечала Марина и подавала тетрадь.

Нисколько при этом не задаваясь, не превозносясь, не упрекая тех, что я вот, дескать, стараюсь, учусь, а вы ленитесь, только готовое списываете. Нет, считала, мол, ваше дело: не хотите учиться как следует, не учитесь, а я хочу и буду стараться.

Вот и пришло время Марине, скажем так, покидать родительский дом. И больше всего от этого было грустно Анне. Она так любила Марину, так жалела её, что матери Поли и то, наверное, не так грустно было расставаться с дочкой, как Анне с младшей сестрой, которая по возрасту, пожалуй, ей даже в дочери годилась. Было это уже в конце лета. Марина взяла свои вещи и собралась идти в Дребск на поезд. И сестра пошла проводить её. Слёзы у Анны всю дорогу застилали глаза. Это были проводы младшей сестры в самостоятельную взрослую жизнь. Да, домой она уже больше не вернётся. Нет, конечно, будет ещё приезжать на каникулы во время учёбы и потом на выходные, когда станет уже работать. Но жить постоянно дома, как это раньше было, уже никогда не придётся. То есть некий период жизни закончился навсегда. И Анна понимала это, потому грустила. Когда пришёл поезд, Марина села в него и уехала, то Анна, уже не сдерживая слёз, плакала в открытую. А когда возвращалась домой одна, начиналась гроза. Анна обычно боялась грозы, особенно после того, как от грозы их хата сгорела. Теперь же ей и гроза была уже не страшна. В такой печали находилась, что казалось: «Пусть и гроза меня убьёт, сейчас даже и это не страшно».

Анна с матерью по воскресеньям и праздничным дням всегда посещали Николаевскую церковь в Кожан-Городке. В воскресенье и другие большие церковные праздники всегда старались не работать. Бывало, что Анна отправлялась и в другие церкви — близлежащих деревень. Например, в Язвинки в церковь было удобно добираться так. Садишься в Дребске на поезд, идущий в сторону Лунинца, и на следующей остановке — Ракитно — сходишь. Там пройти через поле — и вот она, церковь язвинская Преображения Господня, стоит на околице деревни. Или же в Лахву, например, можно. Там церковь Рождества Пресвятой Богородицы, или Пречистенская её ещё называют. В Лахву можно пешком или также поездом. Поезд в сторону Микашевич, садишься в Дребске, одна остановка, и ты уже в Лахве. А там пешком пройтись. Мать Поля мало так ездила, а Анне нравилось, кроме своего храма, побывать и в других на службе. Часто бывала в Лахве. Однажды летом после продолжительных ливней река Смердь вышла из берегов и снесла деревянный мост. Анна подошла к воде, а переправиться на другой берег, чтобы попасть в церковь, — никак. Но тут подъехал какой-то парень на лодке, попросила перевезти. Перевёз, заплатила пятьдесят копеек.

Как-то была весной после Пасхи в этой же церкви. После службы намечалось венчание. Подъехали молодые на повозке, с ними много родственников. Анна осталась и на венчание, очень любила свадьбы, венчания. Может, потому что сама из-за болезни так и не вышла замуж. Например, каждое бракосочетание мысленно примеряла на себя: «Вот если бы это я сейчас венчалась…» В первые послевоенные годы, да ещё в сельской местности, венчались довольно часто. Это потом уже венчание в церкви молодожёнов стало редкостью. Наконец встали молодые на рушник, взяли в руки зажжённые свечи, и батюшка начал кадить кадилом. И вдруг в какой-то момент жениху, видно, сделалось плохо: он стал клониться и внезапно упал на пол. Тут же возник переполох: все разом вскрикнули, началась суматоха, кто-то требовал принести скорее воды. Молодого стали приводить в чувство, невеста тоже перепугалась. Под руки вывели молодого на свежий воздух. Невеста, видно, растерявшись, сначала оставалась в церкви, а потом тоже выбежала вслед за ним. Подошла к жениху, плачет. Постояли, привели в чувство молодого, успокоили молодую. И пошли вновь в церковь, чтобы продолжить таинство венчания. Родственники жениха стали просить: «Люди, — говорили они, — не заходите в церковь, подождите на улице. Может, ему стало плохо, что слишком много народу, может, у кого глаз недобрый, может, ещё что. Пожалуйста, не заходите, пусть их одних батюшка повенчает». И люди остались дожидаться во дворе, возле церковной паперти. В толпе поговаривали, что жених накануне всю ночь пахал на тракторе, посевная в колхозе, не выспался, устал, может, от этого и плохо ему стало. Но в этот раз всё, слава Богу, обошлось: священник повенчал без происшествий. Молодые через какое-то время вышли из церкви, их сдержанно поздравили родственники и друзья. И вся свадьба вскоре уехала. Анна постояла немного во дворе, глядя вслед уезжающим, и тоже отправилась домой.