Детей Иван воспитывал строго. То есть специально, может, и не занимался воспитанием в прямом смысле этого слова. Так, чтобы вести беседы, учить чему-то, объяснять или читать морали, нотации. А если провинится кто, просто наказывал, вот и всё воспитание. Например, бывало, утром, проснувшись на постели (полок возле печки), дети играются, возятся, дойдёт даже до ссоры. Надоест Ивану слушать эту возню и хныканье, схватит верёвку, отстегает всех — и правого, и виноватого. Средство эффективное, сразу успокоятся.

Или однажды возил телегой с поля снопы ржи. Дома их складывал в клуню, и, когда ехал обратно, дети любили сесть на телегу и немного прокатиться. Потом возвращались пешком к дому. В тот раз почему-то взял на телегу только младшего сына Кольку, а старшая дочка Ева тоже хотела, ей не разрешил. Но приказал, чтобы подбежала, когда ссадит меньшего, и привела домой. Она же обиделась и не пошла взять младшего братика. Тогда отец слез с воза, вернулся и хорошенько отстегал её пугой (плетью).

Всех детей наказывал физически — и мальчишек, и девчонок одинаково. Только никогда не трогал Анну. Может, потому что она была старше всех и не шалила, как остальные.

Старшего сына Бориса, который приходился ему то ли пасынком, то ли племянником, на весь пастушеский сезон отдавали пасти коров в другие деревни, на хутора. На заработанные деньги ему покупали что-нибудь из одежды: ботинки, пиджак суконный (одежда, напоминающая пальто). Нелегко ему было работать с мая, а иногда с апреля месяца и аж до наступления холодов. Без выходных, с раннего утра и до темна пасти хозяйскую скотину, жить у чужих людей. Спал где-нибудь обычно на сеновале, кормили его, как рассказывал, хозяева в основном молочными продуктами. Когда сёстры приходили его проведать, отдавал им творог, который хозяева давали ему с собой. При этом говорил: «Мне он так уже надоел, что я на него смотреть не могу».

Борис весь сезон пас скотину босиком. Потом рассказывал, что уже даже и холодно было осенью: на траве иней, а он — босиком. Чтоб теплее было, ноги закапывал в песок и таким образом пытался их согреть.

Однажды пас коров на Лахвенских хуторах. Сёстры решили проведать его. Обычно навещали по воскресеньям или в праздник, потому что в будний день и они не сидели без дела. От Кожан-Городка до Лахвы не так уж и далеко, поэтому детей одних родители запросто отпускали. Конечно же, сёстры приносили ему какой-нибудь гостинец. Например, гарбузиков — сушёных в печке тыквенных семечек. Он им старался тоже что-нибудь припасти и дать, угостить, то творог, то ещё что-нибудь. На тот раз он для них приберёг секачык, этакую маленькую мотыгу, тяпку. Мотыги или тяпки были в основном двух видов: драпач — с зубьями, а секач — без зубьев, со сплошным лезвием. Девчонкам очень понравился такой подарок — маленький, с короткой ручкой детский секачик. Шли обратно, держали в руках, размахивали им. И вдруг в одной из лахвенских улиц со двора выскочил им навстречу мальчишка их возраста или несколько старше. Увидев в их руках такую заманчивую вещь, он, видно, захотел сам обладать ею.

— О, а де то вы узяли гэтого секачыка? — был его вопрос.

— Гэто нам Борыс дау, — ответили испуганные девчонки.

— Яки Борыс, я вам сейчас дам Борыса! Гэто мой секачык! — с этими словами он вырвал из рук подарок Бориса и побежал к себе во двор.

И девчонки тогда остались ни с чем.

Борис, бывало, и обижался на мать и отчима, что пасти людских коров, только весна входила в свои права, отдавали его одного. Он говорил: «Девок вон сколько много, и никого из них не отдают в пастухи, только одного меня всегда!» Однажды, правда, и среднюю дочь Соню отдали «служить» в чужую семью. Это означало — смотреть, нянчить ребёнка. «Служба» эта была тоже где-то далеко от дома, в другой деревне. И через какое-то время уже Борис с сестрой Евой пришли Соню проведать, как некогда проведывали самого Бориса. И та хозяйка стала жаловаться на Соню: мол, не очень прилежно относится к своим обязанностям. В той семье было заведено так: когда нянька свободна от занятий с ребёнком, нужно не просто сидеть, отдыхать, а выполнять ещё работы по хозяйству. Та женщина, видно, думала: «Вот старший брат, пожалуюсь ему, он её приструнит, и будет она после этого ещё прилежнее выполнять свои обязанности». Но получилось совсем наоборот. Борис сказал: «Не нравится она вам? Плохо справляется с обязанностями? Собирайся, Соня, пошли с нами. Ты здесь больше не останешься». И забрал её домой. Он на собственном опыте прекрасно знал, каково жить и работать у чужих людей.

Борис был очень способным мальчиком. В школе учился настолько успешно, что его со второго класса перевели не в третий, а сразу в четвёртый. Или это был какой-то уникальный случай, или же тогда такая практика была общепринятой? Почему так произошло, он рассказывал следующее. Задаёт, например, учитель домашнее задание: выучить такой-то по учебнику параграф. Борису же было так интересно учиться, что он выучит и заданный материал, и следующий, который идёт за ним. И когда на уроке учитель начинает объяснять новую тему, тот уже всё знает, потому что самостоятельно это прочёл накануне. Пройдя весь курс за свой второй класс, он взялся за третий. И там, увидев, что ему в третьем классе делать нечего, перевели сразу в четвёртый. После окончания четырёх классов дальше ему учиться не пришлось. Началась война. Дядька Степан — муж Елены — про Бориса говорил так: «О, это голова! Если б он и дальше учился, смог окончить школу, министром бы стал — не меньше!»

Еве же и того меньше пришлось учиться в школе. Только начала ходить в первый класс, как заболела нога. И никто ничем не мог помочь. Нога пухнет, болит, не наступить, не прикоснуться к тому месту. Возили в больницу, в Лунинец, врачи какие-то мази прописывали. Но ничего не помогало: нога болит, не поправляется, и ходить нельзя. Тогда предложили резать, оперировать, посмотреть, что там внутри. Но мать Евы не согласилась: дескать, могут и вовсе искалечить этой операцией. Какая уж там школа! Школу пришлось бросить сразу же.

И так продолжалось, пожалуй, около двух лет. Ходила с трудом; то место, где болит — красное и твёрдое. Однажды, когда Ева шла с матерью, сильно хромая, припадая на больную ногу, их увидела жена Симона Белявского Евгения.

— А шо гэто с твоею деукою? — спросила она у Поли.

— Да не знаю, нога которое время болит и не проходит.

— А ну, покажи, — обратилась та к Еве.

Развязали тряпочку, и Евгения, едва взглянув, воскликнула, обращаясь к Поле:

— A-а, щоб тебе… Это ж у неё волос (название болезни), треба лечить. Приведи её ко мне, я выливаю волос.

И мать Еву приводила несколько раз к этой женщине. Та грела воду; брала девять колосков то ли ржи, то ли другого какого злака. Касалась этими колосками больного места, лила воду на колосья и на рану и при этом приговаривала: «Вейся, волос, на колос, вейся, волос, на колос», читала молитвы. И после нескольких таких сеансов Еве действительно стало заметно легче, она стала лучше ходить. А вскоре и вовсе всё прошло: сошла опухоль, перестала болеть нога, и она забыла о своей болезни навсегда. Евгения Белявская объясняла, что подобная болезнь произошла от того, что в рану, когда Ева натёрла ногу, попал волос, и началось нагноение, потом заражение… И только на том месте, где болело, у девчонки осталась небольшая ямочка.

Вновь Ева пошла в школу уже при первых советах, когда 17 сентября 1939 года Западная Беларусь воссоединилась с Советской Беларусью. Тогда собрали всех детей: и кто учился до этого, и кто не учился. Она вспоминала, учитель говорит: «Кто может выйти и написать на доске «му»?» «Ого, — думала Ева тогда, — как же это «му» написать, наверное, очень сложно? Я даже не представляю, как это можно сделать». А один паренёк её возраста, который, наверное, учился уже и до этого, вышел и написал. «Ого, вот это да!» — восхищённо думала Ева. Но и тогда она ходила в школу недолго. Дома это дело не слишком поощряли: мол, уже большая девчонка, помогать родителям надо по хозяйству, а не целые дни в школе проводить. Говорили так: «Ат, зачем тебе та учёба… Шо, учителькою хочешь стать?» Дескать, твоё дело — крестьянский труд, а учёба, книжка — это не для тебя, всё равно учителькою не станешь.

Сестре Соне, которая младше Евы была на три года, тоже долго учиться не пришлось. Немного походила в школу перед началом войны. А после войны, спустя четыре года, садиться за парту большой девчонке с малышами было уже стыдно.