Ленинградский проспект – это часть бывшего Петербургского шоссе, которое начиналось от Триумфальной арки, поставленной на Тверской заставе в 1834 г., и шло до села Всехсвятского. С началом войны с Германией Петербург русскими ура-патриотами был переименован в Петроград и, соответственно, Петербургское шоссе в Петроградское, а советские деятели в 1924 г. переменили название на Ленинградское; в 1957 г. часть его от площади Белорусского вокзала и до развилки с Волоколамским шоссе стали называть Ленинградским проспектом.

Главная в России дорога, соединяющая две столицы – Петербург и Москву, – всегда пользовалась вниманием властей. Еще в 1722 г. Петр I приказал построить тут хорошую дорогу, которая была закончена через двадцать четыре года, но со временем она превратилась в мучение для путешественников. Во многих воспоминаниях сохранились отзывы о поездках по этой дороге. «Я думаю, – писал М.Н. Загоскин, – многие из моих читателей помнят то время, когда дорога между Москвой и Петербургом была самым тяжким испытанием человеческого терпения для того, кто ехал в собственном экипаже, и решительным наказанием небесным для всякого, кто ехал на перекладных… У меня и теперь еще волосы становятся дыбом, когда я вспомню про эту каменную мостовую, перед которой всякая городская мостовая показалась бы вам гладким и роскошным паркетом, и эта-то мостовая была для путешественника отдохновением, когда он выезжал на нее, проехав верст триста по дорожной бревенчатой настилке, которую, уж верно, Данте поместил в свой ад, если бы ему случилось прокатиться по ней в телеге верст полтораста или двести».

В 1817 г. начались работы по прокладке твердого покрытия на шоссе, которые закончились в 1834 г., и, по словам того же Загоскина, «теперь мы едем от Москвы до самого Петербурга по ровному шоссе, нас не тряхнет ни разу, а если иногда придется проехать с четверть версты по дурно вымощенному селению, мы начинаем гневаться и кричать, почему у нас нет еще до сих пор железных дорог и паровозов».

С тех пор шоссе асфальтировано, но оно еще очень далеко от современных требований к основным автомобильным магистралям и давно требует модернизации.

Ленинградский проспект идет от путепровода через железнодорожные линии соединительной ветки между Смоленским и Курским направлениями Московской железной дороги, построенного в 1907 г. по проекту инженера И.И. Струкова, автора здания Александровского (как тогда назывался Белорусский) вокзала.

С левой стороны проспекта сразу же за линией железной дороги стоит помпезный жилой дом (№ 1) с кассами речного пароходства на первом этаже, сооруженный в 1953 г. по проекту архитекторов М.А. Готлиба и А.Д. Хильковича. За Нижней улицей – здание (№ 3) Академии федеральной пограничной службы России, выстроенное на двух старых участках. Левый ранее был заполнен деревянными строениями, одно из которых в конце XIX в. занимал Московский клуб велосипедистов, а на правом стоял двухэтажный особняк, первый этаж которого был каменным, а второй деревянным. В 1882 г. его приобрел у вдовы полковника Е.Н. Павловой британский подданный Джордж, или, как его звали в Москве, Егор Пикерсгиль.

Далее на одном участке (№ 5) стоят несколько зданий. Первое, самое левое, почему-то имеющее дробный № 5/7, выстроено в 1877 г. по проекту архитектора Н.А. Шустова тогдашней владелицей, женой штабс-капитана Анной Федоровной Мухой. Позднее на этом участке, перешедшем во владение генерал-лейтенанта А.К. Петерса, обосновывается фабрика «кондитерской бумаги». Следующий владелец, купец И.М. Юрасов, строит для себя маленький особнячок по проекту архитектора С.Ф. Воскресенского (№ 5), который в 1898 г. сооружает жилое здание справа (также под № 5).

В 1929 г. на территории, возможно, самого крупного участка на Петербургском шоссе – он протянулся на 180 саженей (примерно на 380 метров) – появилось здание одной из первых в Москве фабрик-кухонь (№ 7). В то время были весьма популярны идеи обобществления быта, отдачи всего себя общественным делам, пренебрежения личным, вот и строились дома коммунального быта без индивидуальных кухонь – предполагалось, что жильцы будут покупать обеды в таких гигантских фабриках. Спроектированная архитектором А.И. Мешковым и оборудованная по последнему тогда слову техники фабрика была рассчитана на производство 24 тысяч обедов. Теперь это здание в стиле конструктивизма занимает банк.

Дом под двумя номерами – № 11 и 13 был выстроен в два приема: сначала его левая часть (№ 11) была возведена в 1951 г. (архитектор А.Г. Рочегов), а потом, в 1957 г., пристроили правую часть (№ 13, архитектор А.В. Курносов).

Далее идут строения кондитерской фабрики (№ 15), сохранившей свое одиозное имя – «Большевик», данное ей взамен исконного «Сиу», под которым она была хорошо известна в Москве до большевистского переворота.

Кондитерскую фабрику основал в XIX столетии француз Адольф Сиу, приехавший в Россию в 1853 г. и начавший работать в парфюмерной фирме. Вскоре, однако, он вместе с женой решил начать собственное кондитерское дело. В ноябре 1855 г. на Тверской, в доме Варгина (на месте современного № 8), открывается кондитерский магазин, а в подвале небольшая фабричка или, скорее, мастерская, где работали муж и жена Сиу вместе с мастером и учеником. В продолжение нескольких лет они преодолели множество трудностей, и постепенно дело окрепло. Старое помещение поменяли на новое – приобрели в 1884 г. у московской купчихи Терезы Гурни участок земли за Тверской заставой по Петербургскому шоссе, в загородной местности, которая тогда только начала застраиваться фабричными зданиями. Автором их был архитектор Оскар Дидио, которому принадлежат также проекты здания в Милютинском переулке для французских училищ и строений фабрики К.-М. Жиро в Теплом переулке.

Постройки были закончены в октябре 1884 г. Толпа народа любовалась необычным зрелищем: здания, к удивлению всех, освещались электричеством – впервые в Москве.

Фабрика Сиу стала одной из самых крупных в Москве и России. Она была известна разнообразием и высоким качеством продукции, умением не только знать спрос, но и формировать его. Здесь находилось несколько производств: шоколадное (Адольф Сиу первый в России начал производство шоколада), кондитерское, кофейное и бисквитное. Фабрика выпускала не только обычные конфеты, мармелад, пастилу, пирожные, драже, но и мороженое, пряники, варенье. Были даже такие конфеты, которые специально готовились к утру – они потреблялись только свежими. Сиу занимался и парфюмерией, и даже открыл писчебумажный магазин, а его кондитерские находились в самых людных местах Москвы – на Арбате, Тверской, Ильинке, Кузнецком мосту, Мясницкой.

С кондитерской фабрикой, дающей о себе знать вкусными запахами, граничит помпезное тяжеловесное строение с крупным портиком (№ 17) в стиле сталинского псевдоклассицизма. И неудивительно, ведь оно было построено в 1951 г. для Высшей партийной школы (проект архитектора Т.И. Макарычева). С развалом большевистской партии в этом здании стал работать «Международный университет в Москве», которому принадлежат также и новые здания по соседней Скаковой улице, проходящей почти параллельно Ленинградскому проспекту.

Со сталинской имитацией классицизма граничит еще одно подражание этому стилю, но более талантливое – это изящный двухэтажный особняк (№ 21), который находится на территории когда-то большого владения, обозначенного теперь тремя номерами – № 19, 21 и 23, расположенным на большом пространстве от проспекта до Ходынского поля за речкой Пресней. Весь участок в 1880-х гг. переходит в руки потомственного почетного гражданина А.М. Постникова, и на нем строятся в основном по проектам архитектора А.С. Каминского многочисленные фабричные здания «Товарищества металлических изделий». От них осталось только одно, находящееся внутри двора и надстроенное тремя этажами (№ 19, было перестроено в 1909 г. архитектором П.И. Назаровым для квартир).

В конце XIX в. рядом с фабричными зданиями Постникова засверкали огни увеселительного заведения знаменитого тогда Шарля Омона, который имел в городе постоянный театр в Камергерском переулке, в том самом здании, где впоследствии играл Художественный театр. В 1892 г. Омон арендует часть постниковского владения и строит по проектам архитектора А.П. Попова множество разнообразно украшенных деревянных зданий – ресторан, тир, эстраду, кегельбан, рельсовые горы, беседки, располагавшиеся в основном на берегу подпруженной Пресни. Ближе к шоссе стояли богато декорированные ворота, от них шла дорога к деревянному театру «Олимп», проект которого принадлежал Францу Шехтелю, уже известному тогда архитектору. В продолжение 1890-х гг. здесь, в саду «Аркадия», как он стал называться, не прекращаются различные постройки и перестройки.

Примерно в 1900 г. увеселительное заведение закрывается, и обширное владение делится на три части. Одна из них (нынешний № 19) приобретается фабрикой Сиу, вторая (№ 21) переходит к Сергею Николаевичу Коншину, отпрыску известного рода текстильных фабрикантов. Он в 1900 г. заказывает тому же Шехтелю проект особняка, которым перед революцией владел Иосиф Манташев, один из сыновей бакинского нефтяного магната Александра Манташева. Третья часть бывшего постниковского владения (№ 23) становится собственностью некоей Марии Малич. Она строит в 1902 г. по красной линии доходный жилой дом по проекту Г.А. Гельриха.

Последний дом на этом участке Петербургского шоссе находится на углу Скаковой улицы. Он – редкий здесь пример уцелевшего с начала XIX в. строения с характерным крупным рустом первого этажа и также рустованными пилястрами.

На отрезке проспекта до Беговой улицы, проходящей сейчас в туннеле под ним, необходимо обратить внимание на дом, где впервые был использован метод строительства из крупных блоков заводского изготовления, разработанный А.К. Буровым совместно с Б.Н. Блохиным. Дом иногда называется «кружевным» из-за ажурных вставок-экранов на балконах.

Дом был возведен в 1940 г., но в строй введен уже в военное время. Разработанная авторами система кладки наружных стен привела к существенному сокращению количества типов сборных элементов – это был не только прекрасный пример применения индустриальных методов возведения зданий, но замечательный пример эстетического представления заводских типовых деталей. В бетон лицевых панелей добавлялся краситель, в результате получилась красивая серовато-синяя поверхность, напоминающая мраморную облицовку, которая до сих не требует ремонта – за 50 лет не потерян первоначальный цвет. Очень интересны растительные мотивы ажурных ограждений хозяйственных лоджий, выполненные по эскизам В.А. Фаворского. Из-за военного времени дом не был полностью закончен, так как на первом этаже предполагалось устроить общественные учреждения – бюро заказов на уборку, доставку продуктов, магазин, кафе, детские ясли-сад.

В послевоенные годы Буров подвергался несправедливой и оголтелой критике: так, в опубликованной в 1949 г. доносительской статье автор – тогда главный архитектор Москвы Д.Н. Чечулин – называл его «апологетом буржуазного конструктивизма», обвиняя Бурова в том, что он «переключился на освоение итальянского ренессанса американского покроя» (!), а дом на Ленинградском проспекте сравнивал почему-то с «разукрашенным недорогим аккордеоном». В последние годы жизни Буров с успехом занимался технической физикой – исследовал свойства стекловолокнистых веществ и способы применения их в строительстве, а также изучал воздействие мощных ультразвуковых колебаний на злокачественные опухоли.

У «кружевного» дома влево от проспекта отходит Скаковая аллея, в начале которой стоят две конные статуи на пьедесталах, на которых видны цифры MDCCCXCIX, что значит 1899. Тут начинаются места, издавна связанные с бегами, ипподромом, тотализатором. Многие годы коммунистического правления, несмотря на официальные запреты игорного бизнеса, здесь процветал тотализатор и находили выход азарт и страсти людей, надеявшихся внезапно разбогатеть, но значительно чаще проигрывавшихся в пух и прах.

В Москве конные состязания были весьма популярны и собирали толпы народа. Известны бега на льду Москвы-реки напротив Кремля, о которых в XVII в. писали иностранные путешественники. О тамошних соревнованиях русских троек вспоминал писатель П.И. Богатырев в «Московской старине», в ярких очерках города XIX столетия: «Десятки тысяч, а может, и целая сотня тысяч заполняли эти даровые места и напирали на железные решетки, трещавшие часто от натиска многотысячной толпы. Особенно велик наплыв бывал, когда „шли“ тройки… Какой потрясающий крик вырывался из ста тысяч грудей, когда лихая тройка, стройно несущаяся, птицей быстролетной подходила первая к „столбу“». Зимние скачки против Кремля устраивались до начала 1860-х гг. а потом их перевели на Нижний Пресненский пруд.

Известны были и бега, устраивавшиеся в начале XIX в. графом Алексеем Орловым-Чесменским около его дворца на Большой Калужской улице. На ее левой, незастроенной, стороне проложили беговые дорожки и огородили их не чем иным, как… китовым усом, что вызвало неописуемое удивление москвичей. Любители соревноваться ездили также либо на Ходынское, либо на Даниловское (между Серпуховкой и Шаболовкой) поля, так как это были обширные ровные места, с твердым песчаным грунтом, не дававшим грязи.

Впоследствии, однако, для любителей конных бегов потребовалось устроить постоянный ипподром. Выбрали уже знакомое Ходынское поле и предоставили двум обществам – «конского бега» и «скаковых охотников» часть выгонной земли на его южной стороне. Тут 1 августа 1834 г. состоялся розыгрыш первого приза, учрежденного московским генерал-губернатором князем Д.В. Голицыным.

В 1881 г. построили летнюю беседку по проекту архитектора Д.Н. Чичагова, а в 1899-м ее заменило «роскошное» здание, с лепным декором, двумя конными квадригами, да еще и украшенное шестью небольшими башенками (архитекторы И.Т. Барютин и С.Ф. Кулагин). В 1951 г. началась реконструкция этого здания. Как отмечала периодика того времени, «его мишурная, мещанская архитектура, естественно, не отвечала высоким требованиям, предъявляемым нашим народом к облику советского общественного сооружения». Переделку поручили И.В. Жолтовскому с помощниками. Через четыре года «наш народ» увидел другое здание – теперь уже с одной башней, но большой, и обязательным портиком с раздутыми огромными колоннами, приставленными с одного боку. Над его центром поставили одну из конных групп, а вторую распилили и приспособили к краям портика и к башне. Теперь уже, надо думать, архитектура здания удовлетворила высоким требованиям облика советского сооружения, но вопрос о мишурной, а также мещанской архитектуре остается до сего дня открытым…

Другое здание, также связанное с конным спортом, находится на Скаковой аллее. В начале ее, недалеко от Ленинградского проспекта, стоят два здания (№ 4) – одно по линии улицы, а другое, за ним, – в глубине участка (они расположены на одной оси, и второе хорошо видно через центральную арку первого). Это построенный в 1914 г. комплекс скаковых конюшен нефтепромышленника богача Левона, или, как его звали в Москве, Леона Манташева. Он был совладельцем нефтепромышленной фирмы, основатель которой его отец Александр Манташев сделал состояние на экспортной торговле и позднее вложил крупные средства в нефть. В начале XX в., когда добыча нефти в России достигла пика, в руках Нобеля, Ротшильда и Манташевых сосредоточилась четверть всей добычи Бакинского района. Основной капитал торгового дома «А.И. Манташев и К^o» перед 1917 г. составлял 28 миллионов рублей. Левон Манташев был страстным любителем конного спорта, имел конные заводы и в России и за границей, а также коллекционировал картины известных художников.

Проект конюшен сделал инженер А.Г. Измиров, вместе с ним работали молодые архитекторы, братья Веснины. Облик этих необычных для Москвы сооружений – фантазия на темы петровского барокко, с высокими черепичными крышами, окнами-люкарнами, архитектурными деталями преувеличенных размеров: крупным порталом, большими колоннами, утяжеленными формами наличников, огромным картушем с вензелем владельца «ЛМ».

В 1985 г. весь участок был передан балетному театру для восстановления и приспособления зданий бывших конюшен (два низких одноэтажных строения по обеим сторонам главного по улице должны были быть построены заново), а также возведения нового театрального комплекса с двумя зрительными залами, подсобными помещениями и музеем балетного искусства.

Следующий дом по Скаковой аллее (№ 6) – это дом Скакового общества. Молодой архитектор И.В. Жолтовский выиграл конкурс на его постройку, представив проект в стиле английской готики, имея в виду английские конноспортивные традиции. Однако вскоре он изменил проект и убедил общество принять новый, уже в классическом стиле. Новое трехэтажное здание отличалось благородством и сдержанностью форм, выдержанной внутренней отделкой. На первом этаже находились хозяйственные помещения, на втором – канцелярия общества и помещения для записи лошадей на скачки, а на третьем – зал общих собраний, гостиная, буфет и балкон, откуда члены общества могли наблюдать за скачками, не перебираясь на трибуны ипподрома. После постройки в 1903 г. здания оно, в числе лучших тогда, было опубликовано в московском архитектурном журнале. Теперь здесь военное учреждение.

С правой стороны Ленинградского проспекта сразу же за линией железной дороги стояло небольшое двухэтажное здание начального училища, учрежденного обществом ямщиков, в котором бесплатно учились их дети, а также дети окрестных жителей. Оно называлось «Новиковским» по фамилии главного благотворителя И.И. Новикова. Здесь же была и небольшая богадельня на 19 призреваемых женщин из того же ямского сословия. Церковь, примыкавшая к училищу с правой стороны, была выстроена в 1886 г. (автор ее – архитектор Д.А. Гущин), а колокольня в 1891-м (архитектор С.В. Крыгин). Теперь здесь жилой дом, построенный в 1938 г.

За 1-й улицей Ямского поля Ленинградский проспект продолжается зданиями 2-го часового завода, или, как он теперь называется, акционерного общества «Слава», по популярной марке часов, за ними – дом № 10, покрытый серой штукатуркой, оживленной лишь красными декоративными вставками под карнизом (1940 г., архитектор В.С. Биркенберг); только в середине 1941 г. был сдан в эксплуатацию жилой дом (№ 12) табачной фабрики «Ява», производственные здания которой находятся в глубине квартала и выходят на параллельную 3-ю улицу Ямского поля. В 1954 г. надстроен дом № 14, возведенный в 1926–1927 гг. по проекту архитектора Н.Я. Колли.

Одни из самых интересных зданий на Ленинградском проспекте – это бывшие Черкасская и Спиридоньевская богадельни (№ 16), которые отделены от проспекта оградой и небольшим садом. Здесь на своем участке княгиня Н.А. Черкасская основала в 1857 г. богадельню, находившуюся в деревянном доме, к которому была пристроена каменная Троицкая церковь (ее здание можно увидеть со двора). В 1898 г. архитектор И.П. Машков вместо деревянного строит кирпичное здание с множеством мелких декоративных деталей в духе русского зодчества XVII в., а в 1901 г. он же возводит такой же по стилю корпус Спиридоньевской богадельни, основанной Верой Богдановной Спиридоновой на пожертвованные ею 300 тысяч рублей. В Черкасской богадельне призревались 72 «лица женского пола всякого звания», из которых 32 бесплатно, остальные же платили 120 рублей в год. Любопытно, что в советское время она носила имя Лениной-Крупской.

Через дом (№ 18, 1956 г., архитектор Н.Н. Селиванов) – бывший особняк Анны Александровны Рябушинской, жены Степана Павловича, того самого, который заказал Ф.И. Шехтелю модный дом на Малой Никитской. В 1913 г. она приобрела земельный участок с деревянной дачей, принадлежавший в середине XIX в. врачу А.П. Умову, собравшему огромную коллекцию бабочек. Он был отцом известного физика Н.А. Умова и рано умершего юриста, также профессора университета В.А. Умова. В 1915 г. А.А. Рябушинская подает прошение о разрешении ей выстроить здесь двухэтажный особняк. Возвел его тот же архитектор, который построил особняк для другого Рябушинского – Николая Павловича, в Петровском парке – В.Д. Адамович. Из-за войны особняк А.А. Рябушинской не был окончен и достраивался в начале 1920-х гг. сначала под санаторий «Москвошвей», а потом приспосабливался под клуб для рабочих «государственного авиазавода № 1». Ныне здесь Болгарский культурный центр.

Последним на этом участке правой стороны Ленинградского проспекта является здание, где находится цыганский театр «Ромэн». Само здание много раз перестраивалось, и много разных хозяев владело им. История этого участка начинается в то время, когда тут в 1830-х гг. на даче сенатора А.А. Башилова снял флигель француз Транкль Яр (это было русское написание его имени и фамилии: Tranquil Yard) и открыл филиал своего известного в Москве ресторана, помещавшегося на Петровке в угловом с Кузнецким мостом доме Анненковой (ныне тут пустырь после сноса этого дома в конце 1940-х гг.).

А начинал Яр свое дело неподалеку от Петровки, сняв в декабре 1825 г. сначала деревянное строение во дворе дома Людвига Шаванна на Кузнецком мосту (№ 9), а потом переехав на второй этаж углового здания на этом же участке. Здесь неоднократно бывал А.С. Пушкин с друзьями, увековечивший ресторан Яра в «Дорожных жалобах»:

В объявлении, помещенном в газете «Московские ведомости» в 1831 г., Транкль Яр не преминул упомянуть свои трюфеля, «уведомляя Почтеннейшую Публику», что у него, кроме них, имеются также «самые лучшие устерсы по 60 рублей за сотню, анчоусы, паше-фроа и разных сортов пирожные».

Итак, около 1835 г. Яр открыл филиал ресторана в Петровском парке, а потом (примерно в 1840-х гг.) он и вообще переехал из центра города сюда, на Петербургское шоссе. Позднее ресторан перешел в другие руки, но Транкля Яра еще помнили. В 1858 г. журнал «Москвитянин» в статье «Москва за столом» с ностальгической ноткой восклицал: «Кто не помнит знаменитого Яра с его супом à la tortue из телячьей головки, который нисколько не уступал вкусом настоящему черепаховому, – с его бифстексом, с труфлями, с его куропатками жареными én Périgord, в которых опять труфеля было больше, чем мяса, – с его цыплятами в Январе месяце, с свежими бобами, – с его кропадинами из молодых тетеревов, паровыми лещами и, наконец, с его матлотом из стерлядей?»

В 1870-х гг. ресторан был под управлением купца Федора Аксенова, но сохранил имя «Яр», которое превратилось в нарицательное. Московский бытописатель П. Богатырев вспоминал о ресторане, «снискавшем себе не только в Москве, но и в отдаленных городах России, не исключая и Сибири, огромную славу… Я помню, когда этот ресторан состоял из какого-то серенького деревянного флигеля под красной деревянной крышей, но, несмотря на его внешнюю скромность – внутри его было весело, уютно и кормили на славу». В то время даже издавались поваренные книги «по наставлениям Яра».

Ресторан был знаменит выступлениями цыганских хоров:

Пиша – знаменитая певица-цыганка, Олимпиада Николаевна Федорова, и Федор Соколов выступали в «Яре» в конце XIX – начале XX в. В «Яре» выступала также известная певица Варя Панина.

Хотя Пушкин и не мог быть в ресторане в Петровском парке, владельцы обязательно использовали имя поэта в рекламных целях – в ресторане был «пушкинский зал» и любопытствующим посетителям показывали, «где сидел Пушкин».

Содержатель ресторана приобрел участок в собственность, и из деревянного флигеля ресторан перебрался в свое собственное здание. «Яр» продолжал быть необыкновенно популярным: он приобрел статус московской достопримечательности, с которой обязательно надо было познакомить приезжих. С переходом ресторана в 1896 г. в руки предприимчивого ресторатора А.А. Судакова «Яр» получил новое помещение, выстроенное архитектором А.Э. Эрихсоном и открытое 19 декабря 1910 г. В московских газетах отмечалось, что на торжестве была «вся Москва» во главе с командующим военным округом и командирами гренадерских корпусов. Корреспонденты писали, что новое здание «превзошло всякие ожидания по богатству, даже роскоши отделки, а главное – по огромному вкусу и изяществу выполнения. Бывалые люди затруднялись сказать, приходилось ли им видать среди заграничных храмов чревоугодия что-либо подобное по величию и блеску». А.Э. Эрихсон построил также особняк для владельца ресторана, а сам архитектор был соседом «Яра» – его дом стоял несколько далее по шоссе, там, где теперь пустырь за улицей Расковой. По воспоминаниям, ресторан «Яр», так же как и соседняя «Стрельна» (она находилась на углу Петербургского шоссе со Стрельнинским переулком, ныне ул. Пилота Нестерова, 44), славился отличной кухней и живыми осетрами и стерлядями, плававшими в специальном бассейне. В ресторане можно было наблюдать такие сценки: «Любитель отварной осетрины или стерляди подходил к бассейну, указывал перстом на ту или иную рыбину. Ее тут же вылавливали сачком, и любитель вырезал ножницами из жаберной крышки фигурный кусочек. Когда эту рыбу подавали на стол, уже отварную, кусочек прикладывался к вырезу. Если совпадал, значит, рыба – та! Без обмана».

В советское время в помещении бывшего ресторана поместились управление воздушного флота Народного комиссариата по военным делам (поблизости от Ходынского аэродрома), столовая, техникум, Институт кинематографии, а потом там сделали клуб летчиков, переделав здание по проекту архитектора П.Н. Рагулина (именно тогда появились скульптуры в нишах наверху); после войны устроили гостиницу повышенного типа, назвав ее «Советской» (1949 г., архитектор И.И. Ловейко).

Цыганский театр, находящийся здесь, как бы продолжает старинные традиции «Яра», славившегося цыганским пением. Тот же Богатырев писал о том, как «приезжавшая из Петербурга блестящая гвардия ночи там проводила напролет, изумляя москвичей бросанием денег. Кошельки с золотом летели к ногам цыганок за один поцелуй; целые поместья улетали в Опекунский Совет (где принимались дворянские поместья в обеспечение денежных ссуд. – Авт.) и застревали там без возврата».

Но не только «Яром» славился Петровский парк. Известны были рестораны «Мавритания», «Аполло», «Стрельна», «Эльдорадо». Из них «Стрельна», как вспоминал архитектор И.Е. Бондаренко, «посещалась барством, отличалась изысканным столом и прекрасной обстановкой своего главного зала, устроенного в зимнем саду со знаменитыми пальмами с острова Борнео, высотой 7 метров».

Далее, за пересечением с Беговой улицей, начинаются земли Петровского парка.

Петровский дворец

В Петровском парке стоит необыкновенное здание, похожее более на сказочный романтический замок, волшебное зрелище, несколько даже нереальное… За крепостными стенами с небольшими башенками перед парадным двором стоит изукрашенный дворец: вход в него обозначают невысокие пузатые колонки, поддерживающие арочки с гирьками, эти же арочки повторяются в наличниках окон парадного бельэтажа, над объемом главного корпуса возносится пологий купол, прорезанный острыми арочными окнами, всему сооружению придает необычайную живописность контраст красного кирпича и белых декоративных деталей.

Парадный двор ограждают служебные корпуса; небольшой прямоугольный хозяйственный двор с конюшенными корпусами расположен позади главного здания. В декоративной обработке зданий господствуют многочисленные шпили, пирамидки, башенки, кувшинообразные столбы, стрельчатые арки, придающие всему ансамблю такой сказочный вид. В интерьере особенно интересен центральный парадный зал в классическом стиле.

Названия свои Петровский дворец и окружающий его Петровский парк получили, так сказать, по наследству – они находятся на землях Петровского (или Высокопетровского) монастыря.

Появление дворца здесь было связано с проходившими в 1775 г. на Ходынском поле торжествами и гуляньями по случаю победы России в войне с Турцией и заключению Кючук-Кайнарджийского мира. Екатерина была довольна построенными на поле увеселительными павильонами и поручила М.Ф. Казакову возвести напротив Ходынского поля подъездной дворец вместо старого и ветхого, уже неподходящего для нее, Всехсвятского «казенного дома». Здание должно было служить для императорской семьи местом пребывания в Москве и соответствовать блеску нового царствования.

Строительство дворца началось в 1775 г., закончилось через четыре года, но отделка продолжалась до 1783 г.

О Петровском дворце обычно говорят, как о выражении древнерусских форм, как их понимали в XVIII в. Казаков представил императрице проект в стиле, наиболее подходящем к древнерусской архитектуре, в том, который искусствоведы прозвали «псевдоготикой». Именно так должен был выглядеть дворец в Москве: достаточно современный и в то же время выдержанный в «старинном» стиле. Если в привычных классических зданиях преобладали «совершенные правила»: строго определенные пропорции и ордерность, то «готическая» архитектура прежде всего мысленно связывалась с архитектурой Руси до петровского времени, с декоративностью, разнообразием форм и отсутствием строгих правил. «Готическими» были прежде всего загородные увеселительные строения, подсобные строения в усадьбах, а иногда и церковные строения.

Однако, вполне вероятно, что формы Петровского дворца избрали, исходя из совсем других соображений. Интересную мысль высказала талантливый историк архитектуры М.В. Нащокина, исследовавшая Петровский дворец и связь его с увеселительными постройками на Ходынском поле: если постройки на поле выражали цели, уже достигнутые в стремлении России к югу, к контролю над черноморскими проливами, то в образе Петровского дворца отобразились конечные цели в утверждении владычества над Константинополем, древней столицей Византии, в освобождении православия от власти ислама, и поэтому образ Петровского дворца с его мощным куполом призван был напомнить о главной святыне православия – о константинопольском храме Святой Софии, а декор его был первой попыткой отобразить древнюю византийскую архитектуру.

Дворец служил в основном для остановки русских императоров и их семей перед торжественным въездом в город при коронациях, начиная с Павла I и кончая Николаем II. В обычные дни дворец был открыт для посещений, причем специально оговаривалось, что «Вход возможен для всех, в отсутствие Высочайших Особ… Плата дворцовым лакеям необязательна». Правда, особых ограничений не было даже и в то время, когда высочайшие особы находились во дворце, туда входить, конечно, не разрешалось, но в парк вход был всем невозбранный. Вот одно из описаний газетного корреспондента в дни коронации Александра III, который вместе с супругой вышел из Петровского дворца в парк: «Народ тотчас заметил это и окружил Их Величества сплошною стеною; никакие усилия не могли отодвинуть толпу. Люди плакали от радости, крестились, ловили руки Государя и Государыни, покрывая их горячими поцелуями. Когда поданы были открытые экипажи, Августейшая семья сделала в них прогулку по аллеям парка, восторженно приветствуемая публикой». И это происходило после убийства его отца террористами среди бела дня в Петербурге!

Петровский дворец памятен и тем, что в нем спасался от всепожирающего пожара 1812 г. Наполеон.

Оставаться в Москве было опасно, и 4 сентября Наполеон вместе со штабом покинул Кремль. Вышли к Москве-реке и пошли по охваченным огнем улицам. Наполеон, по словам очевидца, «…шел среди треска этих горевших костров, при грохоте разрушавшихся сводов и падавших вокруг нас горящих бревен… Мы шли по огненной земле, под огненным небом, между огненных стен… Наши руки, обжигаясь, защищали лицо от ужасного пожара и отстраняя искры, осыпавшие и прожигавшие платье. В этом-то ужасном положении, когда лишь скорое движение казалось единственным способом спасения, наш проводник, сбившийся с пути и смущенный, остановился». Как рассказывают, Наполеон и его свита запутались в арбатских переулках: по преданию, некий русский проводник умышленно завел их в безвыходное место, со всех сторон объятое пламенем. Их спасли грабители из корпусов маршалов Даву и Нея, расквартированные в этих местах, которые случайно натолкнулись на Наполеона и вывели его к Дорогомиловскому мосту. От него они шли до села Хорошёва, где переправились через реку по плавучему мосту, прошли мимо Ваганьковского кладбища и полями достигли уже к позднему вечеру Петровского дворца.

По воспоминаниям самого Наполеона, записанным много лет спустя на острове Святой Елены, он попал «в загородный дворец императора Александра, в расстоянии приблизительно около мили от Москвы, и вы, может быть, представите себе силу огня, если я вам скажу, что трудно было прикладывать руку к стенам или окнам со стороны Москвы, так эта часть была нагрета пожаром. Это было огненное море, небо и тучи казались пылающими: горы красного крутящегося пламени, как огромные волны, вдруг вскидывались, подымались к пылающему небу и падали затем в огненный океан». Четыре дня провел французский император в Петровском дворце, и только после того, как пожар несколько утих, он смог возвратиться в Кремль.

После ухода французов, не тронувших обстановку дворца, его разграбили свои – нагрянули местные крестьяне и буквально оголили дворец, унеся все, что было возможно. После войны Петровский дворец долго стоял без ремонта, пока, наконец, до него не дошли руки: в конце 1820-х и в начале 1830-х гг. архитектор И.Т. Таманский переделал интерьеры в ампирных формах. В дальнейшем дворец неоднократно изменялся при многочисленных ремонтах, в особенности перед очередным посещением высочайших жильцов.

В Первую мировую войну здесь поместили госпиталь, а после большевистского переворота дворец подвергся нашествию солдат и разграблению – выломали ценные паркетные полы, сломали перегородки, все, что можно было изгадить, было изгажено. В 1919 г. его передали музейному отделу Главнауки, но в июле 1920 г. там обосновались красные авиаторы, и остававшаяся еще ценная обстановка поисчезала. Любопытно, что небольшая часть резного белого с позолотой гарнитура сохранилась: она сейчас находится в Павловском дворце-музее, и попала туда как подарок съемочной группы кинофильма «Война и мир», которая приобрела его в частном собрании.

«Дворец Красной авиации», как он стал называться с 1923 г., вместил в свои стены Военно-воздушную академию, которая недавно освободила его, но теперь необходимо сделать так, чтобы этот уникальный памятник архитектуры и истории был открыт для всех.

Петровский парк

Вокруг Петровского дворца еще есть остатки обширного когда-то Петровского парка. По словам очевидцев, окрестности Петровского дворца долгое время были неприглядными: «Было здесь чистое поле, на котором не росло ни одного деревца, не красовалось ни одного домика: направо однообразное и бесконечное Ходынское поле, налево продолжение того же поля, песчаная земля, глиняные копи, кой-где гряды с тощей зеленью и несколько лачужек, в которых жили огородники, – вот все, что представлялось вашим взорам, когда вы, миновав Петровский дворец… продолжали ехать к Тверской заставе». По воспоминаниям известной мемуаристки Е.П. Яньковой, даже и тогда, среди рощ и пустырей, стояли несколько дач – княгини Волконской, князя Михаила Голицына, Апраксина, статской советницы Лопухиной и генерал-лейтенанта Берхмана.

Преобразование всей этой местности было связано с возведением Триумфальной арки. Были предприняты значительные по размаху строительные работы, представлявшие собой комплексное преобразование большого района, прилегающего к Петербургскому шоссе, престижной дороге, соединяющей две столицы. Были предусмотрены разбивка обширного парка, строительство различных сооружений в нем и ремонт Петербургского шоссе.

Указ «О приведении в лучший вид пространства между Тверским в Москву въездом и парком Петровского дворца» опубликован в 1834 г. и помещен в Полное собрание законов. В указе было сказано, что на протяжении 510 саженей от заставы (несколько более километра) предполагалось «протянуть по обеим сторонам шоссе аллеи для пешеходцев», а землю по сторонам аллеи разделить на участки и «отдать для заведения дач желающим», причем на этих участках «не дозволялось строить ни трактиров, ни постоялых дворов, ни лавок, ни лабазов, а также воспретить построение питейных домов; ибо цель построения сих дач есть благовидность и приличие». Правда, позволялось открыть тут «ресторации и кофейные домики». Тем, кто возьмется за постройку дач, давались ссуда в 5 тысяч рублей и освобождение от налогов в течение 10 лет. Они обязаны были строить дачи «приличной архитектуры» непременно не более трех лет, по выбранному проекту. Окраска фасадов «должна быть по тем колерам, кои высочайше утверждены, воспрещая, впрочем, всякую пестроту в окраске здания».

В 1827 г. был рассмотрен план парка при Петровском дворце, составленный архитектором А.А. Менеласом. Его устройство продолжалось под наблюдением архитектора И.Т. Таманского и садовников Унгабаура и Финтельмана. Основа планировки парка сохранилась до нашего времени: позади Петровского дворца – «круг» и параллельная шоссе Дворцовая аллея; от круга расходились три луча-аллеи – Нарышкинская, Липовая и Петровская (теперь это Летняя), пересекавшиеся извилистой и длинной Петровско-Разумовской аллеей. По плану парк ограничивали ров и вал, обложенный дерном «с прибивкой онаго колышками», во рву – палисад из бревен, окрашенный в зеленый цвет; в парк вели ворота со сторожками, в северо-восточном углу находились «ресторация с кофейной, разные игры, воксальная беседка для гуляющих», в юго-восточном – пруд, около которого отвели место для зверинца и деревянных строений «для хранения в зимнее время зверей и для житья рабочих людей». Парк был создан к осени 1831 г.

Так как земля, где он разбивался, принадлежала дворцовому ведомству, то большую роль в этом играл Александр Андреевич Башилов, начальник Кремлевской экспедиции. Он предложил в 1835 г. построить в Петровском парке театр и помещение для маскарадов и танцев – «воксал». О его участии в благоустройстве этой местности напоминают названия улиц Старая и Новая Башиловка (была и Башиловская площадь).

Проектированием деревянных строений театра и воксала занимался архитектор М.Д. Быковский, бывший тогда, по сути дела, главным архитектором Москвы. Воксал несколько походил на здание биржи, построенное на Ильинке тем же архитектором. Это было немаленькое здание – длиной 77 метров, и, как писал журнал «Живописное обозрение», его архитектура «легка, изящна и в расположении чрезвычайно удобна: огромная танцевальная зала и боковые колоннады в гармонической симметрии».

Воксал открыли 16 мая 1837 г., он вмещал более тысячи человек. По словам писателя М.Н. Загоскина, в нем привлекали внимание «крытые широкие террасы, прекрасные галереи, чистые красивые комнаты и огромная зала в два света, истинно изящной архитектуры». Воксал сразу же стал популярным: «Придите сюда в день праздника, бала, маскерада – тысячи свеч горят в залах; своды их дрожат от звуков оркестра, тысячи движутся здесь, входят, выходят, все поет, пляшет, прыгает, гуляет, всякий по своему, и это так разгульно и так чинно, так красиво и так весело», – писал корреспондент журнала.

Воксал Петровского парка отмечен несколькими памятными событиями: так, 11 июля 1839 г. в нем состоялся первый публичный концерт знаменитого впоследствии пианиста и композитора Антона Рубинштейна, которому тогда было 10 лет; а в 1863 г. там состоялось первое представление драмы А.Ф. Писемского «Горькая судьбина», которая долгое время была под запретом цензуры. Постановка, осуществленная Кружком любителей драматического искусства, стала событием: «Зрителей было… очень много, а желавших посмотреть спектакль чуть ли еще не больше: так что 400 мест залы оказалось слишком немного, и сотни не доставших билетов должны были возвращаться назад».

Театр, в отличие от здания воксала, выстроили в строгом классическом стиле, с греческой колоннадой. По воспоминаниям современницы, в «небольшом, но прелестном» театре ложи были обиты голубым бархатом.

Петровский парк сразу же стал модным, часто посещаемым московским высшим обществом, любимым гуляньем. Со временем все кругом застроилось: «тут стали все, кто только мог, покупать и строить себе дачи в парке, и начались гулянья по воскресеньям и по праздникам, театры и балы в воксале». Дачи, по словам современника, были «одна другой лучше, одна другой привлекательнее; капризы архитектуры играют важную роль. Каждый владелец дачи изобретал по своему вкусу: готика сливалась с прихотями последней моды, Азия с Европой, Греческий стиль с Мавританским, камень с деревом, но в общем итоге все так дружно, все так мило – это целый город дач». Сам Осип Бове, лучший и известнейший московский архитектор, можно сказать, создатель стиля московского ампира, имел в Петровском парке дачу, которая отнюдь не была выдержана в канонах классической архитектуры – это было живописное нагромождение разнообразных форм. В Петровском парке была дача писателя и директора московских театров М.Н. Загоскина, купившего ее на деньги, полученные от необыкновенно популярного романа «Юрий Милославский».

Со временем в парке появилось множество ресторанов и прочих заведений: стали известны рестораны «Мавритания», «Стрельна», «Эльдорадо», «Юль», ближе к популярному месту перевел свой ресторан с Петровки и Транкль Яр. Для «Мавритании» выстроили причудливый «мавританский» замок, а «Эльдорадо» обзавелось собственным помпезным зданием на углу нынешних улиц Красноармейской и Серегина (бывшие Зыковский и Пеговский переулки, № 7), выстроенным инженером Н.Д. Поликарповым.

Цыгане, выступавшие в ресторанах Петровского парка, обычно селились неподалеку. Даже до недавнего времени в соседнем Эльдорадовском переулке сохранялись несколько деревянных домов, которые среди окрестных жителей были известны под именем «Цыганского уголка», – их снесли в 1958 г.

Парк постепенно приобретал известность не только как дачный пригород (хотя там и в советское время – в 1924 г. – было более 500 дач), но и место обычного гулянья, особенно многолюдного 1 Мая и на день Св. Петра и Павла, 29 июня (по старому стилю). По воспоминаниям В.Д. Шервинского, опубликованным в «Московском журнале», «позади Петровского дворца в парке было отведено довольно большое место для самоварниц, расставлявших там свои столики, накрытые то белыми, то цветными скатертями, и разводивших самовары. Гуляющие усаживались за столики, им подавали самовар и посуду; чай и сахар либо приносили с собой, либо покупали у самоварниц. Между столиками ходили разносчики, одни с фруктами, другие с самым разнообразным и заманчивым печеньем, третьи с конфетами. Однако таких разносчиков было не много, – товар у них был дорогой, а публика тут собиралась поневоле расчетливая».

В начале XX в. город был серьезно озабочен судьбой Петровского парка. Дворцовое ведомство в погоне за прибылью отдавало участки парка под разнообразную застройку, и он постепенно исчезал как место гулянья. Московские городские власти, озабоченные сохранением зеленого массива, которым пользовались горожане, обратились в 1900 г. с просьбой к императору (кому и принадлежал парк), «дабы Петровский парк был сохранен в целости и неприкосновенности». Министерство двора отказало в этой разумной просьбе, ибо, по его мнению, «опасения за будущность Петровского парка не оправдываются обстоятельствами дела и намерениями министерства двора». Самые же большие потери Петровский парк испытал в советское время, когда вся его южная часть была отдана под спортивные сооружения, – там на месте театра (отчего и аллея называется Театральной) появился самый большой тогда стадион «Динамо», а позднее – прочие строения за Прудовой аллеей.

В нынешнем парке сохранилось немного старых зданий. Одно из них находится в Нарышкинской аллее, которая называлась так по даче камергера Павла Петровича Нарышкина (он приходился внуком комнатному стольнику К.А. Нарышкину, владельцу Братцева), перешедшей потом к его вдове Анне Дмитриевне. Их дочь Мария, бывшая замужем за графом Марком Николаевичем Булгари, скончалась совсем молодой – девятнадцати лет, а летом 1841 г. на даче в Петровском парке умерла и четырнадцатилетняя внучка Анна Булгари, и в память о них неутешная бабушка решила построить церковь. В сентябре 1842 г. она подает прошение и получает разрешение на постройку церкви на угловом участке между Нарышкинской и Дворцовой аллеями. А.Д. Нарышкина пожертвовала на нее 200 тысяч рублей ассигнациями, а также 25 тысяч на обеспечение церковного причта. Проектировал здание архитектор дворцового ведомства Ф.Ф. Рихтер, известный своими реставрационными работами древнерусских церквей и восстановлением дома Романовых на Варварке.

Наверху, в холодной летней церкви, помещался главный престол Благовещения Богородицы, а внизу – придельные Симеона и Анны, Ксенофонта и Марии, освященные в воспоминание дочери Марии и внучки Анны. В советское время церковь закрыли, передали Военно-воздушной академии, которая исковеркала здание, приспособив его под склад; рядом же, на углу двух аллей, поставили пивной бар.

Церковь отдали патриархии в 1991 г., и с тех пор она преобразилась: поставлены кресты, подняты колокола, отремонтировали снаружи и внутри, главы позолочены, устроен новый иконостас, где есть иконы XVII и начала XVIII в., на фасадах помещены мозаичные изображения митрополита Филарета и патриарха Тихона.

На той же Нарышкинской аллее есть еще один любопытный памятник старины – это так называемая вилла «Черный лебедь» (№ 5), построенная для Николая Рябушинского, отпрыска известного старообрядческого рода богачей. Она была выстроена в 1908 г. в стиле модного тогда неоампира архитектором В.Д. Адамовичем, много проектировавшим для московских богачей. Особенностью этой виллы стала ее обстановка, о которой сразу же пошли разговоры в Москве – экзотическая, специально изготовленная мебель, украшения, привезенные из самых разных стран, картины старинных и современных художников, посуда с эмблемой виллы – черный лебедь в овале. Во дворе виллы гуляли заморские экзотические птицы, стоял специально выстроенный «львятник», в котором содержался, правда, не лев, но леопард.

Сам владелец виллы также был на устах у всех. Бесконечные кутежи, содержание красивых женщин, скандальные выходки, крупная игра дали ему прозвище «шалый».

По некоторым сведениям, дача была продана, а по другим – проиграна за одну ночь в карты Леону Манташеву (в картуше над входом буквы «ЛМ» – Леон Манташев). После пожара в 1915 г. он отделал ее заново (работы велись, вероятно, архитекторами А.Г. Измировым и Весниными).

Петровский парк памятен тем, что здесь в майский день 1827 г. московские друзья прощались с Пушкиным, уезжавшим в Петербург после своего триумфального пребывания в Москве, куда его вызвал из михайловской ссылки Николай I. Тогда, 19 мая, по воспоминаниям, была плохая погода, и у Пушкина было подавленное настроение, вызванное, возможно, неясными предчувствиями – как-то встретит императорский Петербург бывшего ссыльного… Правда, Ксенофонт Полевой (брат известного журналиста, издателя «Московского телеграфа») писал о том, что «некоторые объясняли дурное расположение Пушкина, рассказывая о неприятностях его по случаю дуэли, окончившейся не к славе поэта». По описанию Полевого, «…на дачу Соболевского, около вечера стали собираться знакомые и близкие Пушкина. Мы увидели там Мицкевича… Постепенно собралось много знакомых Пушкина, и уже был поздний вечер. Наконец приехал Александр Алексеевич Муханов… и объявил, что он был вместе с Пушкиным на гулянье в Марьиной роще (на этот день пришелся Семик) и что поэт скоро приедет. Уже поданы были свечи, когда он явился, рассеянный, невеселый, говорил, не улыбаясь (что всегда показывало его дурное расположение), и тотчас после ужина заторопился ехать. Коляска его была подана, и он… укатил в темноте ночи».

Родственник Александра Сергеевича, его шурин Сергей Николаевич Гончаров, гласный Московской городской думы, участвовал в дуэли, состоявшейся в Петровском парке 26 февраля 1864 г., о которой говорила вся Москва. Противником его был Михаил Никифорович Катков, издатель и редактор «Московских ведомостей». Дело в том, что Катков оскорбительно отозвался о членах думы. Депутаты потребовали объяснений, завязалась полемика, которая окончилась вызовом Каткова на дуэль. Секундантом Гончарова был один из его племянников, сын А.С. Пушкина, вместо Каткова явился П.М. Леонтьев, его сотрудник. Дуэль окончилась благополучно, оба вышли из-под выстрелов невредимыми. Передовая статья либеральных «Русских ведомостей» откликнулась на это событие, которое «…было вызвано горячей защитой новых учреждений общественного самоуправления и сопровождалось формулировкой с ее стороны высоких требований самой печати: свобода слова, сила знания, возвышенная идея и либеральная чистота».

В Петровском парке у своего товарища барона Дмитрия Розена (сына командира Отдельного Кавказского корпуса) в апреле 1841 г. остановился на несколько дней Лермонтов перед возвращением на Кавказ. Это было его последнее посещение Москвы. «Ах, если бы мне позволено было оставить службу, с каким бы удовольствием поселился бы я здесь навсегда», – говорил он.

С июня по начало августа 1855 г. у В.П. Боткина, снимавшего дачу в Петровском парке, остановился Некрасов, который приехал в Москву для лечения искусственными минеральными водами.

В июле 1858 г. у своего парижского знакомого Д.П. Нарышкина жил приехавший в Россию Александр Дюма-отец. Хозяин дачи был женат на давней приятельнице Дюма французской актрисе Женни Фалькон, которая играла в Михайловском театре в Петербурге, а потом оставила подмостки и открыла один из самых известных салонов в городе. Из Москвы Дюма отправился в Нижний Новгород, а потом на юг, на Кавказ.

В Петровском парке жил С.Т. Аксаков вместе с дочерью часть лета 1858 г. Он написал здесь рассказ «Собирание бабочек».

Ходынское поле

Левее Петербургского шоссе, между современными Беговой улицей, Хорошёвским шоссе и Живописной улицей, простиралось песчаное Ходынское поле, теперь уже невидное из-за плотной застройки по проспекту. По полю текли речки Ходынка и Таракановка. Ходынка берет начало в болотах, находившихся несколько восточнее села Всехсвятского, идет далее по северной границе Ходынского поля и после слияния с Таракановкой огибает восточную границу поля и впадает в Москву-реку у бывшей деревни Шелепихи.

Первые упоминания о Ходынском поле встречаются в текстах духовных грамот (то есть завещаний) великих князей, где оно именуется «лугом». Вот духовная грамота князя Дмитрия Донского 1389 г.: «А из Московъских сел даю сыну своему, князю Юрью село Михалевъское, да Домантовъское, да луг Ходыньскии». В 1433 г. князь Юрий оставил Ходынское поле своему сыну Дмитрию Красному. Оно же было упомянуто и в завещании великого князя Василия III 1461 г., когда он передавал его своей жене Марии Ярославне: «А московских сел даю своеи княгине… мелницю Ходыньскую с лугом с Ходынским».

Ходынское поле было свидетелем многих событий в истории Москвы. В Смутное время, в начале XVII в., тут происходили стычки между войсками самозванца Лжедмитрия II и законного царя Василия Шуйского. Вот описание Н.М. Карамзиным боя 5 июля 1609 г.: «Неприятель быстрым движением вломился в средину Царских полков, смял конницу и замешал пехоту: тут с одной стороны Воевода Князь Иван Куракин, с другой Князья Андрей Голицын и Борис Лыков, уже известные достоинствами ратными, напали на изменников и Ляхов. Зачался бой, в коем, по уверению Летописца, Московские воины превзошли себя в блестящем мужестве, сражаясь, как еще не сражались дотоле с Тушинскими злодеями; одолели, гнали их до Ходынки и взяли 700 пленников». После этого боя подмосковный тушинский лагерь «Вора», как называли русские летописи Лжедмитрия II, распался. После многих лет шатания и разброда Смутное время закончилось избранием молодого Михаила из рода Романовых царем. Отец его, патриарх Филарет, после многих лет польского плена был встречен в 1619 г. на Ходынском поле московскими властями, всеми боярами, дворянами и приказными людьми, гостями торговыми и всякими жилецкими (жильцами назывались служившие при царском дворе на посылках. – Авт.) людьми, а потом, не доезжая речки Пресни, Филарета встретил сам царь.

Надо думать, что о Ходынском поле говорится в охотничьем дневнике царя Алексея Михайловича, когда он 25 апреля 1657 г. «в суботу, после раннего кушанья ходил в поход на Тверские поля тешитца, а к Москве пришел в последнем часу дня».

В XVII–XVIII вв. до Ходынского поля доходила земля, использовавшаяся москвичами для выгона скота. Позднее здесь копали глину, и все было покрыто ямами и выработками, тут же были огороды, землянки и шалаши окрестных жителей.

В 1775 г. Ходынское поле неузнаваемо переменилось. В этом году после долгой и напряженной войны с Турцией, длившейся шесть лет, Екатерина II праздновала заключение Кючук-Кайнарджийского мира. Многократно советники Екатерины предлагали закончить войну, но каждый раз она отвечала отказом, пока, несмотря на неимоверные трудности, непомерные финансовые и людские тяготы, несмотря на грозный пугачевский бунт, удалось закончить войну выгодным для Российской империи миром, который разрешил три основные задачи: открытие выхода русским судам из Черного моря, усиление влияния на Северный Кавказ (что послужило в дальнейшем преддверием активной экспансии России) и отделение Крымского ханства от Османской империи и последующее присоединение его к России.

Мир был подписан 10 июля 1774 г. в болгарской деревне Кючук-Кайнарджи, и на следующий год Екатерина приказала отпраздновать его особенно широко – это празднование должно было быть, по ее словам, «такое великолепное, какого до сих пор не видывали».

Вот что она писала: «Я не пожелала воздвигать никаких храмов, ни Минерве, ни Янусу, ни чорту и его бабушке; но у нас будет представлено на твердой земле Черное море со всеми приобретениями России… для устройства народного праздника была избрана обширная равнина, в двух верстах за городом, которую наименовали Черным морем; к нему вели две дороги, названные: одна – Доном, а другая – Днепром; по бокам этих дорог были расставлены виды усадьб, ветряных мельниц, деревень, харчевень и проч. Море было усеяно кораблями; на холмах, окаймляющих поле, воздвигли строения, которые получили названия Керчи и Эникале. Это были танцевальные залы, Азов был столовой, а Кинбурн – обширным театром; быки, бьющие вином фонтаны, канатные плясуны, качели и другие увеселения для народа помещались по ту сторону моря; в Таганроге сделали ярмарку; фейерверк устроили за Дунаем; остальное пространство было украшено иллюминацией».

Императрица провела почти весь 1775 г. в Москве – прибыла в город 22 января и покинула его 7 декабря. Ходынское поле она посетила в первый раз 15 мая: «Ея Императорское Величество… соизволила предпринять шествие с фрейлинами и кавалерами в путевом экипаже на Ходынку, где производится строение для будущего торжества о мире. По прибытии на Ходынку, соизволила Ея Величество смотреть начатое строение и планы, которое показывал Его Высокопревосходительство, Михаил Михайлович Измайлов, потом Ея Величество отсутствовать соизволила в село Коломенское…» Следующий раз она была на месте будущего праздника 30 июня: «В 9-м часу Ея Императорское Величество соизволила поехать в дежурной карете с дежурным Генерал-Адъютантом графом Яковом Александровичем Брюсом на Ходынку, для смотрения строющагося там строения к будущему торжеству мира… По прибытии на оную Ходынку, не доезжав до строения, Ея Величество соизволила из кареты выдти и следовать пешком к тому строению, и соизволила ходить по всем местам, осматривая строение; по осмотрении всего в 11-м часу дня отбыв во Дворец, по прибытии куда соизволила отбыть во внутренние Свои покои».

Вся Москва была взбудоражена ожидаемыми праздниками, распространялись самые разные слухи, и каждый день на Ходынское поле отправлялись кареты и толпы народа. По словам Андрея Болотова, известного агронома и автора мемуаров, «…все сие время употребили мы… на неоднократною езду на Ходынку, для смотрения на все деланныя там ко всенародному празднеству приуготовления. Вся Москва занималась тогда сим осматриванием, и мы всегда съезжались со множеством карет, либо туда едущих, либо назад возвращающихся оттуда». Болотов подробно описывает вид и назначение строящихся зданий: «Назначалось к тому преобширное поле, вплоть подле Москвы находящееся, и Ходынкою называемое. На небольшом и отлогом возвышении, посреди всего поля находящагося, воздвигнут был превеликой, со множеством комнат, и всходов и выходов павильон, могущий вместить в себе великое множество особ знаменитейших и дворянства. В оном назначаемы было быть общему собранию всех лучших сего торжества зрителей. Сей холм окружен был со всех сторон разными другими зданиями и предметами. С одной стороны, в недальнем расстоянии от павильона, воздвигнуто было некакое большое, круглое, низенькое задание, похожее на некакой обширной замок, с глухими вокруг стенами, и внутри имевшую отверстую площадку, окруженную вокруг с одной стороны помянутою глухою наружною стеною; а со внутренней – одними только колоннами, и самою легкою, на подобие навеса сверх их, кровлею. Все сие было раскрашено и расписано великолепным образом; но никто тогда не знал, на что бы такое сие здание особаго рода назначалось, но после узнали мы, то оное назначаемо было для обеденного стола, и что вся помянутая, длинная и узкая кругом галлерея установится столами». Другое здание предназначалось для «множества прекрасно сделанных лавочек, наполненных разными купеческими товарами и украшенных также изящным образом».

На Ходынском поле «поделано было несколько небольших морских судов, и расстановлены с их мачтами и флагами, в разных местах на оной равнине, представляющей море, будто бы плавающими… воздвигнут был также в довольном отдалении от главного павильона против задней его стороны особой и нарочно для сего случая построенной театр для увеселения публики театральным безденежным представлением».

А вот «для увеселения же подлого народа поделано было прямо против переднего фаса павильона, за помянутою равниною, представляющею море, множество круглых качелей, открытых театров и воздвигнутых шестов для лазанья и снимания с них разных вещей, назначенных в награду тем, коим удастся взлезть на оные».

Многие исследователи предполагали, основываясь, в частности, на близости построек с царицынскими (указывали, к примеру, на идентичность павильона «Кинбурн» и Оперного дома), что проекты увеселительных строений делал В.И. Баженов, привлекший к их разработке М.Ф. Казакова. Однако есть вполне убедительные предположения о значительно большем вкладе Казакова, высказанные искусствоведом М.В. Нащокиной в сборнике «Матвей Федорович Казаков и архитектура классицизма».

Празднество было действительно необыкновенным, множество людей посетило его: так, Екатерина сообщала о четырех тысячах экипажей и о 60 тысячах человек, «которые веселились, как только можно, в этом очаровательном местечке… и что же! несмотря на такое стечение, все обошлось без малейшего приключения и при всеобщем веселии и наслаждении», но не так было почти через сто лет, когда праздновалась коронация последнего императора…

В первой половине XIX в. Ходынское поле было далекой окраиной города, там устраивались травли медведей и кулачные бои. На этом пустынном поле нашли тело Симоны Диманш, возлюбленной А.В. Сухово-Кобылина, которого и обвинили в ее убийстве. Следствие продолжалось много лет, вина не была доказана, и горький опыт, полученный им, нашел воплощение в известной пьесе «Дело».

В 1866–1871 гг. на Ходынском поле построили водокачку, которая поднимала воду из колодца, круглого сооружения диаметром 18 аршин (то есть почти 13 метров), и доставляла воду в город в количестве 180 тысяч ведер ежедневно.

В XIX в. поле стали использовать как место для летних военных лагерей, разбиваемых там ежегодно с мая по октябрь. Палаточные лагеря располагались в основном в западной части поля, а в восточной проводились учения. Позднее были построены и постоянные помещения для войск – Николаевские казармы в южной части Ходынского поля. Здания сохранились – их можно увидеть на современной улице Поликарпова за домом № 19 (корп. 2).

Почти напротив казарм находится церковь во имя иконы «Отрада и Утешение», восстановленная недавно прихожанами. Она была выстроена по проекту архитектора В.Д. Адамовича в 1907 г. в память всех погибших во время революционных событий, начиная от великого князя Сергея Александровича, погибшего от бомбы, брошенной террористом в Кремле, и кончая солдатами и городовыми, выполнявшими свой долг при подавлении восстания в Москве в 1905 г. В церкви находились большие беломраморные доски с выгравированными на них именами погибших и не только в Москве, а по 73 российским губерниям, всего же на досках было перечислено 1850 человек.

На территории обширного Ходынского поля находилось еще несколько церквей. Это деревянный храм Св. целителя Пантелеймона, построенный в 1897 г. (архитектор И. Молчанов) при лагерном отделении военного училищного госпиталя; к нему в 1902 г. пристроили и каменное здание, освященное во имя иконы «Скоропослушницы» (надо думать, такая разновидность иконы была выбрана с определенной целью – чтоб кадеты слушались). Ее здание сохранилось: недавно приведенное в порядок, оно находится в глубине застройки на улице Маршала Рыбалко (№ 6). На Ходынском поле выстроили и деревянную церковь Св. Сергия Радонежского, как было сказано в прошении главного жертвователя Н.П. Каверина, «в память благополучного пребывания Их Императорских Величеств в 1883 г. в Москве и Высочайшего смотра войск 28 мая того же года на Ходынском поле». Целью постройки храма было заменить временные церкви, открывавшиеся каждый год в палаточных военных лагерях. Он был заложен 24 июня 1892 г. (проект архитектора И.П. Херодинова), но уже не в память «благополучного пребывания», а в память столь же благополучного избавления наследника Николая Александровича от смертельного удара мечом самурая во время визита в Японию. Чудесный, весь резной храм освятили 23 мая 1893 г. Он, конечно же, не уцелел, а находилась церковь недалеко от дома № 6 по улице Куусинена, к северу от него.

В военных лагерях в 1914 г. построили первую в Москве радиотелеграфную станцию мощностью 100 кВт, которая так и называлась – Ходынская. После переезда советского правительства в Москву она стала важнейшим средством связи центра с окраинами огромной страны.

Ходынское поле было весьма удобным местом для устройства выставок. Если раньше они открывались в Манеже или в Александровском саду, то крупным выставкам там было тесно. В 1882 г. на Ходынском поле открыли огромную Всероссийскую промышленно-художественную выставку. На поле выстроили более 80 различных сооружений, спроектированных архитекторами А.И. Резановым, А.Е. Вебером, А.С. Каминским. Главное здание было круглым, в плане похожим на колесо, от центра которого отходили 8 корпусов-«спиц», соединенных двумя концентрическими галереями. В зданиях выставки находились промышленный, военный и морской, научно-учебный отделы, а также садоводства, кустарной промышленности, польский и финляндский. В художественном выставлялись произведения Айвазовского, Ге, Верещагина, Маковских, Перова, Поленова и других наиболее известных тогда художников. Отдельные павильоны имели такие крупные и быстро развивающиеся фирмы, как Кузнецова (фарфор), Абрикосовых (кондитерские изделия; в нем выставили бюст императора из сахара), Брокара (парфюмерия) и др. На выставке был и концертный зал на 2150 зрителей, где серию концертов дал Антон Рубинштейн.

Из всех строений на территории бывшей выставки до нас дошел только царский павильон – живописная постройка архитектора А.С. Каминского, находящаяся напротив входа на бывший стадион Юных Пионеров со стороны Ленинградского проспекта. Всего там насчитывалось шесть комнат, с расписными потолками, украшенными лепниной, а все предметы обстановки предоставлены экспонентами выставки.

Выставка пользовалась большой популярностью: она работала 4 месяца, и ее посетило более миллиона человек. Французская газета отмечала тогда, что «выставка 1882 г. составляет истинное торжество для промышленной России, она служит выражением громадного прогресса во всех отраслях человеческого знания».

И в дальнейшем Ходынское поле было известно своими выставками: там в 1885 г. состоялась Ремесленная, в 1891-м – Французская торгово-промышленная, в 1914-м – Фабрично-заводская и ремесленная, а в 1916 г. собирались открыть огромную Всероссийскую выставку, которая по понятным причинам не состоялась.

Однако наибольшую – трагическую – известность Ходынское поле получило в дни коронации Николая II. Программа празднеств вступления на трон русских императоров обычно включала народное гулянье, которое устраивалось на обширном пространстве. Так, во время коронации Александра I гулянье проходило на Сокольничьем поле, Николая I – на Девичьем, Александров II и III – на Ходынском.

Во время коронации Николая II решили сделать народное гулянье как при его отце, на том же поле, и раздать такие же подарки. В течение зимы 1895/96 г. на части поля, площадью примерно в одну квадратную версту, примыкавшей к Петербургскому шоссе напротив Петровского дворца, построили множество деревянных павильонов, трибуны, концертный зал, качели, лавки и пр. В числе их было и 150 буфетов для раздачи подарков – цветного платка с изображением Кремля и государственного герба, в который были завязаны фунтовая (фунт = 454 грамма) сайка, полфунта колбасы, вяземский пряник, сласти и орехи. К нему прилагалась эмалированная кружка с вензелями Николая и Александры. Согласно программе увеселений, 18 мая 1896 г. в 10 часов утра по определенному сигналу должна была начаться раздача подарков.

Привлеченные слухами о даровом угощении на Ходынское поле еще с полудня 17 мая начали приходить толпы народа из Москвы и пригородов – в город прибывали переполненные поезда. Люди располагались провести ночь на самом поле, разжигали костры, выпивали, пели и плясали; подходили всю ночь: казалось, что вся Москва двинулась сюда, народ запрудил улицы, ведшие к Петербургскому шоссе. Уже вечером 17 мая все поле было покрыто людьми, они не могли лежать или сидеть, можно было только стоять, тесно прижавшись друг к другу. К раннему утру следующего дня на поле собралось, по разным сведениям, от пятисот тысяч до полутора миллиона человек.

Все свидетели отмечают такую страшную и неожиданную деталь, как густой, темно-серый туман человеческих испарений, поднявшийся над Ходынским полем. Через него не различали человеческие лица даже на близком расстоянии, дышать внутри толпы было почти невозможно, и многие умирали от удушья. Температура ночью 18 мая была 20 градусов Реомюра (то есть плюс 25 градусов Цельсия), и ни малейшего ветерка. Умершие оставались в толпе, иногда удавалось вытащить еще живых детей наверх, и они уходили по головам людей в толпе. Вот как описывает эту картину очевидец: «Над людскою массою стоял густым туманом пар… находившиеся даже и в первых рядах обливались потом и имели измученный вид; одни стояли с широко раскрытыми, налитыми кровью глазами, а у других лица были искажены, словно у мертвецов; из толпы немолчно неслись ужасные, как бы предсмертные крики и вопли, а атмосфера была настолько насыщена испарениями, что люди задыхались от недостатка воздуха и зловония». Уже к полуночи из толпы выносили потерявших сознание людей.

Те, кто наблюдал угрожающее скопление людей на Ходынском поле, всю ночь звонили властям – постоянно просили их о направлении дополнительных нарядов полиции и солдат для поддержания порядка. Но ни московские власти – генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович (дядя Николая), ни обер-полицмейстер Власовский, ни дворцовые власти никак не реагировали на многочисленные предупреждения о возможном несчастии. Никого не было послано, ничего не было сделано, на поле не было ни врачей, ни воды, ни лекарств, ни перевязочных средств. Как потом сообщалось, у буфетов с подарками не были сглажены неровности, оставались не засыпанные ямы, к самим буфетам вели узкие проходы.

Раздавать подарки стали в шесть часов утра, толпа ринулась за ними, и тут-то началось: давили насмерть. Власти прибыли только в девять утра, когда было все кончено и приходилось только убирать трупы. Целый день, до 9 часов вечера, их свозили с глаз долой, на окраины Ходынки. Император со свитой прибыл на поле в полдень, где как ни в чем не бывало веселился народ. Как писал С.Ю. Витте, все думали, «не последует ли приказ государя, чтобы это веселое торжество по случаю происшедшего несчастья обратить в торжество печальное и вместо слушания песен и концертов выслушать на поле торжественное богослужение». Но Николай невозмутимо прослушал музыкальную программу и после этого покинул Ходынку. Ему доложили о несчастии, и он посетил Екатерининскую и Мариинскую больницы, «обошел все палаты и бараки, где помещались раненые, и милостиво с ними беседовал, расспрашивая, как они были ушиблены», а вечером присутствовал на балу у французского посла. «Поехали на бал к Montebello. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.», – записал в дневнике Николай. Именно этот поступок новокоронованного императора особенно возмутил общественность. Многие предполагали, что Николай посетит не бал, а часовню Иверской Богоматери, но он сделал вид, что ничего не произошло. Как писал в своих воспоминаниях генерал А.А. Игнатьев, бывший тогда пажом при дворе, «я не мог себе представить, что этот бездушный сфинкс через несколько лет с таким же равнодушием отнесется к цусимской трагедии, к расстрелу народа 9 января – в день кровавого воскресенья, к гибели русских безоружных солдат в окопах империалистической войны…»

Поэт Константин Бальмонт пророчески заметил:

По официальным (и, очевидно, заниженным) данным, было убито 1389 человек, ранено 2690, то есть пострадало более 5 тысяч. Однако, по мнению иностранных независимых наблюдателей, только убитых было не менее 4–4,5 тысяч. Для детей тех, кто погиб на Ходынке, устроили приют. На него ничтожную сумму – 10 тысяч рублей – выдала Александра Федоровна, Николай же добавил «на усиление средств, пожалованных» ею, еще 10 тысяч. Эхо трагедии разнеслось по всему миру, и везде начался сбор средств для пострадавших. Кто только не присылал деньги в далекую Россию – во французском городе Монпелье собрали 150 рублей, а из Алжира прибыли 357 рублей и 58 копеек…

Расследование Ходынской трагедии тянулось долго; оно, как потом сообщали, «особенно осложнилось тем, что августейший генерал-губернатор, у которого полковник Власовский пользовался особым весом и доверием, усиленно отстаивал обер-полицмейстера». Кончилось же все тем, что Власовского сняли с должности и наказали некоторых подчиненных. «Князь Ходынский», как прозвали Сергея Александровича в России, был спасен от ответственности своим племянником, Николаем II, слово же «Ходынка» осталось с тех пор в русском языке. Умный и проницательный наблюдатель российской действительности, А.С. Суворин записал тогда в дневнике: «Дни этой коронации – яркие, светлые, жаркие. И царствование будет жаркое, наверное. Кто сгорит в нем и что сгорит? – вот вопрос. А сгорит, наверное, многое, но и многое вырастет! Ах, как нам надо спокойного роста!» Этого не дождались…

В 1910 г. в восточной части Ходынского поля был устроен аэродром, принадлежавший Московскому обществу воздухоплавания. На нем впервые состоялись полеты знаменитого С.И. Уточкина. На Ходынском аэродроме летал на специально построенном для него самолете «Моран» летчик П.Н. Нестеров, автор знаменитой «петли Нестерова». Предвоенные газеты июля 1914 г. сообщали, что «штабс-капитан Нестеров совершил несколько полетов на новом аппарате, во время которых поднимался на высоту до 1000 метров, планируя, и делал спуск по спирали». Через месяц он погибнет в воздушном бою, впервые применив таран. Постепенно полеты стали одним из городских развлечений, и любители их, бывало, ночевали у Ходынского аэродрома, чтобы поспеть к началу полетов. Многие полеты тогда кончались трагично – по традиции на местах падения самолетов, еще несовершенных, товарищи погибших летчиков высевали красные маки, и сверху все Ходынское поле было покрыто красными кругами.

Возможно, что появление аэродрома именно на Ходынке было вызвано тем, что рядом находился первый крупный московский авиационный завод, для продукции которого требовалось большое и пустое поле.

История завода начинается в 1883 г. с небольшой механической мастерской на Садовой-Триумфальной, которую приобрел мелкий предприниматель Юрий Меллер. Вскоре он переключился на производство велосипедов, входивших тогда в моду. Несмотря на то что московский полицмейстер пытался запретить велосипедную езду, «ибо лошади при встрече с едущими велосипедистами пугаются и бросаются в стороны», велосипеды все-таки стали все более и более распространяться – если в 1895 г. Меллер произвел 150 велосипедов, то через пять лет – 11 тысяч. Велосипеды, как и завод, стали называться «Дукс», что в переводе с латинского означает «вождь», «предводитель», «ведущий». В прежней мастерской стало тесно, и Меллер приобрел большой участок на 3-й Тверской-Ямской улице. Он всегда был очень чуток к новому: стал выпускать автомобили, веломотоциклы, аэросани, дирижабли и, наконец, аэропланы. С началом войны против немцев Меллер переменил свою фамилию на Брежнев и продолжил трудиться на благо русской авиации. После Октябрьского переворота завод переименовали в «Государственный авиазавод № 1», где, в частности, выпускали знаменитые самолеты конструктора Н.Н. Поликарпова.

Ходынский аэродром в советское время получил название «Центральный имени Л.Д. Троцкого», а потом «имени М.В. Фрунзе». Это переименование вызвало такой стишок Маяковского, о котором он, я думаю, потом старался не вспоминать:

(Горелка Бунзена работала на газе и давала мало света, «Осрам» – фирма, производившая электрические лампы.)

Некоторое время аэродром служил для испытательных полетов, с него отправлялись первые рейсовые пассажирские самолеты в Нижний Новгород, а также по первой международной линии в Кёнигсберг, отсюда 18 мая 1935 г. ушел в свой последний полет гигантский (размах крыльев – 63 метра, а вес 42 тонны) агитсамолет «Максим Горький». На борту находились 11 человек команды и 35 пассажиров. Его сопровождал истребитель под управлением летчика Благина. Вскоре после взлета Благин, делая фигуру высшего пилотажа, «врезался в лоб» «Максима Горького». Вот как описывало это происшествие секретное донесение НКВД: «После удара „Максим Горький“ начал крениться», по мере падения крен увеличивался, и в 4 километрах от аэродрома он упал на дом в рабочем поселке «Сокол». Рядом с ним потерпел катастрофу самолет И-5, пилотируемый летчиком Благиным, который характеризовался в этом же донесении «как социаль ночуждый элемент». В небе над Ходынкой 15 декабря 1938 г. разбился В.И. Чкалов, ходили слухи о причастности чекистов к этой трагедии.

До 1960 г. на аэродроме базировался авиационный полк, обеспечивавший полеты членов Политбюро, а потом его передали военным, и тут имел право садиться только один самолет – Министра обороны Гречко.

Аэродром еще долго служил по своему назначению, в 1971 г. с него поднялся Ил-76, а в 1976 г. – Ил-86, и даже еще недавно власти предполагали устроить тут международный бизнес-аэропорт.

Всехсвятское

Старинное название села было «Святые Отцы на Прудах»: есть предположение, что тут в XIV в. находился Всехсвятский монастырь, который и дал название селу, но подтверждающих это документов не находится, а село иногда называлось просто и без церемоний – «Лужа Отцовская».

Оно впервые упоминается в завещании князя Ивана Юрьевича Патрикеева, датируемом концом XV столетия, в котором он передает своему сыну, тоже Ивану, у Москвы село «Отцы Святые, да Щукино, с селцы и с деревнями». В княжение Василия Дмитриевича выходец из Литвы князь Юрий Патрикеевич оттеснил, или, как изящно выражались в то время, «заехал», родовитых московских бояр и занял между ними первое место. Долгое время он играл видную роль при великокняжеском дворе, неоднократно начальствовал над московскими полками, был послом великого князя в Новгороде, подпись его сына стояла первой под завещаниями великого князя.

Однако в 1499 г. Патрикеевых постигла великая опала. Дело в том, что великий князь Иван III имел сына от первого брака, который умер молодым (он так и остался в истории как Иван Молодой), и возник вопрос о престолонаследии. При дворе образовались две партии: в одной главную роль играли князья Ряполовские и Патрикеевы, поддерживавшие права на престол внука Ивана III Дмитрия, сына рано умершего Ивана Молодого и Елены, дочери молдавского господаря, и другая, которая поддерживала Василия, второго сына Ивана III от брака с Софьей Палеолог. Был открыт заговор со стороны Софьи и ее сторонников, и Иван объявил наследником Дмитрия, но вскоре Софья сумела вернуть расположение великого князя, и все поменялось – Василия объявили в 1499 г. наследником престола, а Дмитрия посадили в «тесную палату», где он и умер в 1509 г., двадцати шести лет, «в велицей нуже, в тюрме». Патрикеевы же лишились всего, что имели – и положения при дворе, и земель, и накопленных богатств. «Сия первая знаменитая Боярская опала изумила Вельмож, доказав, что гнев Самодержца не щадит ни сана, ни заслуг долговременных», – писал Карамзин в «Истории государства Российского».

Вероятно, с того времени «Отцы Святые» и стали великокняжеской собственностью, которую царь Федор Иоаннович позднее жалует Архангельскому собору. В 1599–1615 гг. Всехсвятское было отдано «на пропитание» епископу Елассонскому Арсению, приехавшему в Москву в 1588 г. и навсегда оставшемуся в ней. Он стал служить в кремлевском Архангельском соборе: «безотступно живет у царских гробов, у Архангила… служит завсегда по родителях государьских». Известно, что епископ построил в селе церковь.

Еще одно известие об «Отцах Святых» относится к 1599 г., когда тут встречают жениха дочери царя Бориса Годунова Ксении. Сын свергнутого с престола шведского короля Эрика XIV, Густав Ирикович, как прозвали его в России, с малых лет скитался по Европе. Он получил прекрасное образование, знал много языков и особенно увлекался химией – его прозвали «вторым Парацельсом» (Парацельс – псевдоним знаменитого средневекового врача и химика Филиппа фон Гогенгейма). Борис Годунов очень хотел породниться с представителем европейской династии и пригласил Густава приехать в Россию. Он был встречен с большим почетом, во Всехсвятском его приветствовал ясельничий Михаил Татищев, «а с ним же послано было королевичевым людям 20 лошадей». Но Густав не пошел на категорическое требование царя стать православным, и его заключили в тюрьму, но затем дали в удел город Кашин, где он и скончался в 1607 г. Его необычная судьба вдохновила писательницу Елену Вельтман, написавшую роман «Приключения королевича Густава Ириковича, жениха царевны Ксении Годуновой», опубликованного журналом «Отечественные записки» в 1867 г.

В Смутное время Лжедмитрий II обосновался в Тушине, а войска законного царя Василия Шуйского под командованием князя М.В. Скопина-Шуйского разместились в окрестностях «Святых Отцов», в своей главной квартире – «Княжьем дворе». Войска князя были вынуждены отступить, а село было занято Лжедмитрием II, который остановился в том же «Княжьем дворе». Впоследствии Лжедмитрий был вынужден бежать, зарыв, по преданию, сокровища там. Автор книги о Всехсвятском, изданной в 1898 г., И.Ф. Токмаков даже точно описал место, где они были зарыты: «в Песочном переулке, ведущем к лагерям, против дачи Софиано… войдя в ворота, направо», но добавил, что, «кажется, никто не полюбопытствовал заглянуть в недра земли и проверить слухи». Этой легенде отдал дань и москвовед Н.П. Бочаров, напечатавший в газете «Курьер» очерк «Клад Тушинского вора и первые годы села Всехсвятского».

Во второй половине XVII в. (около 1681 г.) владельцем села был племянник первой жены царя Алексея Михайловича князь Иван Милославский, один из самых влиятельных царедворцев в правление царевны Софьи. Здесь у него по переписной книге находится «боярский двор» и церковь во имя Всех Святых, выстроенная им в 1683 г. и давшая селу имя – Всехсвятское.

Его дочь Федосья принесла село в приданое царевичу Александру, сыну царя Имеретии Арчила II, вынужденного бежать из собственной страны под натиском врагов и нашедшего приют в России. Царевич Александр стал близким ратником Петра I, был вместе с ним в Европе, изучал там артиллерийское дело и по возвращении в Россию назначен первым генерал-фельдцейхмейстером, то есть начальником артиллерийского ведомства. В войне со шведами он попал в плен и, несмотря на несколько попыток вызволить его, так и умер в Швеции в 1710 г.

Село перешло к его сестре Дареджан Багратиони, имеретинской царевне. При праздновании Ништадтского мира Петр I устроил в 1722 г. маскарадное шествие и начал его во Всехсвятском. По словам камергера голштинского герцога Фридриха Берхгольца, участники маскарада собрались накануне у князя Меншикова в его дворце на Мясницкой, а на следующий день, «января в 5 часов утра… с Его Величеством последовали к Милитинской Царевне, владелице Всехсвятского, женщине уже немолодой. У нее опять закусывали, после чего в 9 часов утра» маскарадный поезд, состоявший из флотилии судов, поставленных на сани, двинулся в Москву.

В селе Всехсвятском царица Дареджан, или Дарья Арчиловна, выстроила в 1733 г. вместо старой обветшавшей новую церковь, которая стала центром грузинской колонии в Москве. Во Всехсвятском последние годы своей жизни – с ноября 1724-го по январь 1725-го – провел выдающийся просветитель, автор толкового словаря грузинского языка Сулхан-Саба Орбелиани. Здесь же жил грузинский поэт Мамука Бараташвили, автор трактата о стихосложении. Предполагается, что во Всехсвятском с 1740 по 1774 г. работала первая грузинская типография.

Царевна Дарья умерла в 1740 г., а через восемь лет Всехсвятское пожаловали братьям Бакару и Георгию, сыновьям картлийского царя Вахтанга VI; после кончины Бакара в 1750 г. половина Всехсвятского перешла к его вдове и детям, другая половина осталась за его братом Георгием, который выстроил в селе летний дворец, «воздушный театр», оранжереи, разбил большой сад со статуями воинов, опускавшийся к речке Таракановке, где был насыпан остров с беседкой, а гости катались в роскошных гондолах по искусственному пруду.

Впоследствии половина царевича Георгия Вахтанговича, умершего бездетным, попала во владение императорского двора. По сведениям «Географического словаря…» 1805 г., во Всехсвятском «есть Императорский Дворец, каменная приходская церковь и обширный регулярной сад, в котором в день Всех Святых, что бывает в первое Воскресенье после Троицына дня, бывает знатное гулянье, и приезжает из Москвы великое множество Благородных и всякого звания людей».

Дворец выполнял роль подъездного, где до постройки Петровского замка останавливались лица императорской фамилии перед въездом в Москву. Так, например, известно письмо герцогини Мекленбургской Екатерины Ивановны, племянницы Петра I, от 1722 г. князю Борису Туркестанишвили: «…ежели Бог позволит, и я буду скоро в Москву и приеду в Сесвятское. Я стану у царевны…» Во Всехсвятском Анне Иоанновне 10 февраля 1730 г. представлялись члены Верховного тайного совета и генералитет, а 15 числа того же месяца, дождавшись погребения Петра II, она именно отсюда торжественно въезжала в Москву. Когда в 1775 г. Екатерина «соизволила предприять шествие в Москву» из Петербурга, то она 22 января «прибыть соизволила в вожделенном здравии» сначала в «село Сесвятское», а потом «шествовать соизволила в дом» грузинского царевича, где и жила до переезда в Москву, остановившись в новопостроенном для нее дворце у Пречистенских ворот.

Оживленное движение по Петербургскому шоссе сделало это торговое село, в котором находилось пять трактиров, а к ним еще и пять винных лавок и загородный ресторан, по сути дела, частью Москвы. Недаром была популярна песня, как

На так называемой «Барской стороне» (правой при въезде из Москвы) жили евреи, у которых одно время была здесь синагога. В конце XIX в. Всехсвятское превращается в дачный поселок, где в основном поселяются семьи военных, живущих в Ходынских лагерях. В одной из книг о Всехсвятском было помещено такое объявление: «В селе Всехсвятском… отдаются ДАЧИ теплыя, капитально построенныя, можно жить и зимою, с каретными сараями, коровниками, конюшнями и сторожкой». В этих местах появляются и небольшие промышленные предприятия – фарфоровый завод «Изолятор», кирпичный и столярный заводы.

Всехсвятская церковь была значительно расширена в 1902–1905 гг., тогда к ней пристроили два придела. Она – одна из старейших действующих церквей в Москве, в 1930-х гг. в ней служили обновленцы, но в 1939-м ее закрыли, а к Пасхе 1946 г. открыли, отремонтировали и расписали заново. За последние годы и церковь, и церковный участок благоустроили, выстроили дом причта с крестильней и просфорной. С 1992 г. храм во имя Всех Святых получил статус Патриаршего подворья.

Еще в 1898 г. автор книги о Всехсвятском писал о том, что надгробные плиты на церковном кладбище «в большом небрежении», но тогда оно хоть сохранялось, тогда как в 1960-х и 1980-х гг. его просто уничтожили. Осталось лишь несколько захоронений, в основном в самой церкви: там были похоронены князья Петр Дмитриевич и Михаил Дмитриевич Цицишвили, их брат князь Дмитрий Павлович (один из первых русских геодезистов, автор «Краткого математического изъяснения землемерия межевого») и его жена Елизавета Михайловна – родители главноначальствующего в Грузии Павла Цицианова, а при входе в храм – князь Дмитрий Егорович и княжна Анастасия Дмитриевна Багратион, а также князь Георгий Иванович Авалов, супруга его княгиня Елизавета Дмитриевна, урожденная Багратион, и воспитатель грузинского царевича Бакара протоиерей Георгий. По преданию, в старой церкви, в склепе, был похоронен Сулхан-Саба Орбелиани.

Перед апсидами церкви сохранился памятник с такой надписью: «Под сим камнем положено тело Грузинского царевича Ивана Александровича Багратиона, родившегося 1730 г. ноября в 1 день, прожившего 65 лет, скончавшегося в 1795 г. Сей памятник воздвигнул любезнейший сын его князь Петр Иванович Багратион» (это и был знаменитый полководец, раненный под Бородино).

Уже в наше время у церкви поместили несколько памятных досок, отмечавших события Первой мировой и Гражданской войн: сестре милосердия О.И. Шишмаревой, генералам Врангелю, Шкуро, Корнилову, Юденичу и Колчаку; георгиевским кавалерам; в 1994 г. установили единственный в России мемориал «Военным России, Сербии, Бельгии, Франции, Англии, США, павших в войне 1914–1919 годов». Там же 28 мая 1998 г. освятили закладной камень Преображенского храма-часовни «в память защитникам России, павшие во всех войнах за Отечество».

Рядом с селом Всехсвятским в августе 1878 г. открыли Александровское убежище для увечных престарелых воинов с церковью Александра Невского (оно находилось примерно на месте дома № 6 по нынешней улице Острякова). Основанное на частные пожертвования, убежище находилось в составе Общества для поощрения трудолюбия, которым руководила известная в Москве благотворительница А.Н. Стрекалова. Воины жили в нескольких отдельных домиках, «роскошно убранных картинками и зеленью», как писали в XIX в., в комнатах на два человека. Каждый домик носил свое собственное имя – государя императора, наследника, великих князей, московского генерал-губернатора, благотворителей. Кроме того, в убежище были отдельные строения для аптеки с амбулаторией, баня, лазарет и так называемый «царский павильон» с портретами членов царствующей фамилии. Храм Св. Александра Невского в память «мученической кончины» императора Александра II был заложен в 1881 г. великим князем Николаем Николаевичем и выстроен к 1883 г.

Любопытно отметить, что почему-то на строительство именно этого храма жертвовали «трактиропромышленники», содержатели меблированных комнат, подворий, постоялых дворов, ренсковых погребов, кухмистерских. Храм с высокой шатровой колокольней и таким же высоким куполом построен по проекту архитекторов А.П. Попова и А.Н. Козлова. Разобрали его в 1928 г.

Там же рядом находилось и убежище-приют для увечных офицеров, основанный на 100 тысяч рублей, пожертвованных вдовой почетного потомственного гражданина Варварой Андреевной Алексеевой, почему и назывался Алексеевским. Здания приюта были проектированы архитектором И.П. Залесским.

У Всехсвятского, в Большой Всехсвятской роще (примерно на месте домов № 75–77 по Ленинградскому проспекту) помещалось также еще одно благотворительное учреждение – Сергиево-Елисаветинское трудовое убежище для увечных воинов Русско-японской войны (с ремесленным училищем для солдатских детей), основанное великой княгиней Елизаветой Федоровной в 1907 г.

(закладка происходила 5 июля). Там же был храм преп. Сергия и праведной Елисаветы, выстроенный в 1908 г.

Братское кладбище

Недалеко от Всехсвятской церкви находилось Братское кладбище – памятник Первой мировой войны, – открытое вскоре после ее начала по предложению великой княгини Елизаветы Федоровны при живом и постоянном участии гласного Московской городской думы доктора С.В. Пучкова, который «в глубоком сознании величия и святости начатого дела отдал ему себя целиком и без остатка». Для кладбища был приобретен участок площадью 11 десятин старинного сада бывшей усадьбы, к нему прирезали из государственных земель еще 8,5 десятины.

По предложению архитектора Р.И. Клейна кладбище предполагалось сделать «одним величественным всероссийским памятником-пантеоном самоотверженным героям» с церковью и музеями.

Освящение временной часовни, полной венков с могил воинов, где находилось живописное распятие – дар Елизаветы Федоровны, и первые погребения пяти воинов состоялись 15 февраля 1915 г.

В скором времени Братское кладбище наполнилось сотнями могил. «Нельзя окинуть даже взглядом могилы простых воинов… нашедших себе последнее успокоение на этом кладбище: так их много там…» – писали в 1916 г. «Московские церковные ведомости».

На Братском кладбище были похоронены юнкера и студенты, жертвы братоубийственных сражений в Москве во время Октябрьского переворота 1917 г. «Вечная память вам, товарищи и граждане, оставшиеся верными здоровой идее государственности, которую вы беззаветно и бескорыстно защищали. Москва, высоко ценя память верных сынов своих, не забудет и вас и передаст следующим поколениям, что среди смуты и великих соблазнов вы поняли великую идею, завоеванную революцией – идею народоправия…» – говорил над раскрытой могилой московский городской голова.

По просьбе мужа и жены М.В. и А.М. Катковых, у которых в один день, один из самых первых дней этой войны – 6 августа 1914 г. – были убиты сразу два сына Михаил и Андрей Катковы, на кладбище начала строиться большая пятиглавая Преображенская церковь с приделами апостола Андрея Первозванного и архангела Михаила и отдельно стоящей звонницей. Проект храма они заказали архитектору А.В. Щусеву, вдохновленному новгородско-псковским зодчеством. Закладка происходила в первую годовщину гибели сыновей Катковых, а освящение уже в 1918 г.

Теперь же на месте Братского кладбища – небольшой парк у 3-й Песчаной улицы, кинотеатр «Ленинград» да современная застройка вокруг. Храм Братского кладбища простоял до 1932 г., когда Президиум Моссовета постановил его снести, «имея в виду, что церковь, так называемая „Преображение“, находится на территории отведенной МВО под сверхударное строительство». Уничтожили и все могилы, за исключением лишь одной – «жертвы империалистической войны», как написано на камне, студента Московского университета Сергея Александровича Шлихтера, умершего от ран в 1916 г. Почему именно это погребение осталось? Может быть, потому, что он был сыном большевистского комиссара А.Г. Шлихтера? Его сотоварищи полностью стерли с лица земли это кладбище, так же как они стирали из памяти людей саму память о страшной и жестокой войне. И горькой иронией звучит теперь эпиграф к книге о Братском кладбище, напечатанной в 1915 г.: «Граждане! Не забывайте, что здесь покоится прах наших братьев, отдавших свою жизнь на защиту Родины!» Граждане не только забыли об этом, они еще и активно способствовали тому, чтобы все забыли о погибших.

На Братском кладбище закапывали жертв коммунистического террора, развязанного в 1918–1919 гг. Захоронения еще производились до Второй мировой войны – там часто хоронили летчиков (поблизости был Центральный аэродром).

Память возрождается… В центре бывшего кладбища помещен камень с надписью: «На этом месте будет сооружен памятник всем Россиянам, павшим в войне 1914–1919 годов. Память народа священна».

Сокол

Москва 1920-х гг. отчаянно нуждалась в жилой площади; одним из выходов было образование кооперативов и строительство небольших индивидуальных домов. Один из них получил под застройку земли возле Всехсвятского – это был первый жилищный кооператив в Москве.

По поводу названия поселка существует несколько версий. Одну из них приводит П.В. Сытин в книге «Из истории московских улиц», который считал, что это имя дал живший тут животновод по фамилии Сокол. Но объясняется его название тем, что сначала кооперативу дали земельные участки в Сокольниках, и поэтому его назвали «Сокол», имя это не поменялось и тогда, когда землю получили около Всехсвятского.

Строительство началось летом 1923 г. Общий план поселка принадлежал архитектору В.А. Веснину, а проекты большинства из 114 построенных домов выполнял архитектор Н.В. Марковников; кроме него, дома проектировали также Н.Я. Колли, А.В. Щусев. Строительство продолжалось довольно долго – последний дом был закончен в 1931 г. Все дома поселка отличаются друг от друга, они разнообразны, выстроены с использованием различных строительных материалов – дерево, кирпич, фибролит, шлакоблоки, туф. Здесь же возвели и магазин, и клуб, и детский сад, – это был небольшой самостоятельный город-сад.

И он действительно похож на огромный сад. На каждой улице свои деревья – клены, липы, ясени. На многих участках растут редкие деревья, кустарники и цветы. Одним из первых жителей «Сокола» был известный график П.Я. Павлинов, тут жили скульптор А.П. Файдыш, художник А.М. Герасимов, последователь Толстого В.Г. Чертков, семья Крандиевских.

«Сокол» – это небольшой оазис среди шума и гари современного города; он получил статус памятника архитектуры и должен сохраняться в неприкосновенности.