Ленинград, Университетская набережная

12:30, тот же день

Они уже дошли до канала Грибоедова, когда Дмитрий резко остановился, будто налетел на невидимую стену.

— Чёрт. Глеб, подождите.

Глеб обернулся. Парень стоял бледный, с расширенными зрачками — не от страха, а от внезапной мысли.

— Я совсем забыл. Есть один человек. Он может помочь с теорией.

— Говори.

— Мой научный руководитель с физфака. Профессор Андрей Васильевич Градов. Он физик-экспериментатор, занимался квантовой оптикой. Но лет десять назад… в общем, его лабораторию закрыли, а самого выперли из университета после одной публикации.

— За что? За антисоветчину?

— Хуже, — Дмитрий понизил голос. — За то, что он опубликовал статью в зарубежном журнале без грифа «секретно». Тема была — «Флуктуации физического вакуума и возможность существования межпространственных каналов связи». Без партийного одобрения. Его объявили фальсификатором и лжеучёным. Теперь он на пенсии, живёт где-то на Васильевском.

— И ты думаешь, он нам поверит?

— Он единственный, кто не покрутит у виска, — уверенно сказал Дмитрий. — Он сам про это писал. Про то, что между слоями реальности могут возникать «мостики» — локальные разрывы топологии пространства. Под воздействием определённых резонансных частот.

Глеб не понял половины слов, но уловил главное: есть старый учёный, который не сочтёт их сумасшедшими.

— Далеко живёт?

— На 7-й линии, в коммуналке. Трамваем через мост Лейтенанта Шмидта — минут двадцать.

— Веди.

Дом на 7-й линии оказался типичной петербургской дореволюционной развалюхой: облупленный фасад, тяжёлая дверь с домофоном, который не работал, и запах кошачьей мочи в подъезде. Поднимались на третий этаж — лестница скрипела, перила качались.

— Когда вы к нему в последний раз приходили? — спросил Глеб, перепрыгивая через выбоину в ступеньке.

— Месяц назад, — признался Дмитрий. — У него умерла жена, он тяжело переживает. Но мы с ним часто говорили о… ну, о необъяснимых явлениях. Он собирал свидетельские показания со всей страны. У него папка есть, толстая, с грифом «Для служебного пользования», но на самом деле — самодельная.

Глеб что-то буркнул про «самиздат медицинского толка», но дверь профессора уже открылась до их стука.

На пороге стоял сутулый мужчина лет шестидесяти пяти. Худой, с длинными седыми волосами, зачёсанными назад, и совершенно безумными — в хорошем смысле — глазами. Старый свитер, прожжённый сигаретой на груди, тренировочные штаны, войлочные тапки. За спиной — коридор, заваленный книгами, какими-то схемами, платами и тремя керосиновыми лампами даже при наличии электричества.

— Дима, — сказал профессор хрипловатым голосом, не спрашивая, а утверждая. — А это кто? Сослуживец из Афгана — по выправке видно. Заходите, только не наступайте на осциллограф.

Они вошли. Глеб осторожно обошёл груду приборов, напоминающих лабораторию сумасшедшего изобретателя из фантастического фильма. Стол был завален распечатками на матричном принтере, стены увешаны графиками и фотографиями — странные пятна, круги на полях, столбы света над лесом.

— Андрей Васильевич, — начал Дмитрий, но профессор перебил:

— Сиди, не тарахти. Я догадываюсь, зачем ты пришёл. Это связано с аномалией на Эрмитажем, да? Ты же её видел? Я твоё лицо знаю, Дима. Ты не ради кильки в томате на моём пороге.

— Видел, — коротко сказал Глеб. — Я тоже.

Профессор вскинул брови, подошёл ближе, заглянул Глебу в глаза. Долго смотрел, потом кивнул.

— Глаза не бегают. Не ваше воображение, товарищ…?

— Савельев. Глеб. Бывший капитан.

— Градов. Вы уже знаете. — Профессор махнул рукой на продавленный диван. — Садитесь. Чай будете? Сахар вприкуску, заварка индийская, настоящая, не «слоны».

— Будем, — сказал Глеб, чувствуя, что отказываться невежливо.

Пока профессор гремел посудой на крошечной кухне, Дмитрий быстро набросал схему наблюдений: частота, время появления, форма сгустка, ответ на стимуляцию, луч, превративший камень в лёд. Глеб молча сидел, оглядывая комнату.

На стене висела фотография. Молодой Градов в белом лабораторном халате стоит рядом с чем-то огромным, металлическим, похожим на ускоритель частиц — но кустарной сборки. Подпись от руки: «Коллайдер ЛГУ, 1968, личный проект». Рядом — вырезка из газеты «Ленинградская правда» за 1971 год: «Очередной лженаучный проект товарища Градова признан несостоятельным. Автор исключён из КПСС».

Профессор вернулся с чайником и тремя гранёными стаканами в мельхиоровых подстаканниках. Сел напротив, на шаткий табурет, закурил «Беломор», даже не предложив остальным.

— Итак, — сказал он, пуская дым в потолок. — Что у вас есть, кроме визуальных наблюдений?

Дмитрий выложил всё. Записи частот, схему излучателя, описание ответной реакции. Профессор слушал, не перебивая, только иногда хмурился и черкал что-то на клочке газеты.

— Сгусток? — переспросил он, когда Дима закончил. — Не сгусток, Дима. Туннель.

— Что? — одновременно сказали оба.

— Межпространственный канал, мать его, — профессор щёлкнул зажигалкой, прикуривая погасший «Беломор». — Я вам говорю как физик, хотя меня за это четвертовали в 71-м. Есть теория — не моя, физики Калифорнии, 1964 год, — что наше пространство не сплошное. Оно как швейцарский сыр. Полное дырок. Обычно эти дырки — планковские длины, микроскопические. Но при определённых условиях — резонанс, высокая энергия, особое гравитационное поле — дыра расширяется. До размеров, которые можно увидеть.

— И ваш… канал, — Глеб подобрался, — он ведёт куда?

— В другое измерение. Возможно, параллельный мир. Возможно, просто в «нижний слой» реальности, где законы физики сдвинуты. Холод, который вы видели, — это выплеск энтропии оттуда. Там, вероятно, отрицательные температуры по Кельвину или околонулевые. Поэтому гранит покрылся инеем.

— А силуэт? — спросил Дмитрий.

Градов помолчал. Его лицо на секунду утратило воинственное выражение и стало усталым, старым.

— Силуэт — самая тревожная часть. Если канал просто открыт — мы видели бы только свечение. Но если в нём есть структура, которая двигается целенаправленно… То через него кто-то или что-то пытается перейти. Или уже перешло когда-то давно и теперь хочет вернуться.

Глеб положил руку на эфес трости, но это был просто жест.

— Вы верите в привидений, профессор?

— Верю в физические процессы, которые люди называют привидениями, — ответил Градов. — Электромагнитные поля высокой напряжённости, сохранившиеся информационные матрицы, возможно даже — остатки сознания, перешедшие в иную форму материи. Но чтобы ответить на ваш вопрос конкретно — можно ли это уничтожить? Можно. Спектр частот, на который реагирует канал, вы уже нащупали. Теперь нужно не возбуждать его, а гасить. Интерференция. Противоволна.

— Как? — спросил Дмитрий.

— Есть старая разработка — её тоже засекретили в 79-м. Генератор когерентного электромагнитного поля особой конфигурации. Он должен создавать не луч, а… «пузырь». Поле, которое нейтрализует любую аномальную активность в заданном объёме. Подавляет любые изменения метрики пространства.

— У нас есть чертежи?

— У меня, — профессор усмехнулся. — Я помню всё. Но собрать его — нужны детали. Очень специфические. Кварцевые резонаторы на 124 мегагерца, медный экран с покрытием из иридия…

Глеб перебил:

— Где это взять в Ленинграде за один день?

— В закрытой военной лаборатории, — спокойно сказал Градов. — Той самой, где эту разработку и забраковали. Под Ленинградом, в районе Можайского, есть объект. Ныне заброшенный. Частично разграбленный, но кое-что там до сих пор валяется. Провода, трансформаторы, даже рентгеновские лампы высокого напряжения.

Дмитрий посмотрел на Глеба. Тот медленно кивнул.

— А охрана? — спросил бывший капитан.

— Никакой. Объект рассекретили и бросили в 83-м. Сейчас там только бомжи и крысы. Но я пойду с вами. Без меня вы не отличите иридий от хрома.

— Профессор, вам уже шестьдесят пять, — возразил Глеб.

— А вам — искалеченная нога, — парировал Градов. — И что с того? Мы не на парад идём, а за железками. Или вы думали, что с этим сгустком можно справиться одной смекалкой и пистолетом?

Глеб впервые за долгое время улыбнулся. Углом рта, по-стариковски, но искренне.

— Хорошо, товарищ профессор. Едем.

Он поднялся, опираясь на трость. Дмитрий уже застёгивал рюкзак, проверяя, на месте ли катушки и аккумуляторы. Градов скинул тапки, натянул кирзовые сапоги, поверх свитера — телогрейку.

— Аппаратуру свою, Дима, бери, — сказал он, на ходу закручивая «Беломор» в кулак. — В лаборатории проверим, как она работает на реальной аномалии. И запомните, мальчики: мы сейчас идём не в музей, не в подземелье. Мы идём воевать с фундаментальной наукой, которую комсомол и отдел науки ЦК объявили вредной. За это расстреливали в 37-м, ссылали в 70-м. Ничего не бойтесь. Бойтесь только того, что мы можем опоздать.

— Куда опоздать? — спросил Дмитрий.

Профессор надел шапку-ушанку, поправил.

— Как вы думаете, почему этот сгусток начал проявляться именно сейчас? И почему именно над Эрмитажем, где часы «Павлин» заводятся сами собой, а статуи богини войны кровоточат по ночам? — Он взял с вешалки старый армейский планшет. — Есть версия, что канал открывается не хаотично. Его открывают. Кто-то с той стороны. И вот-вот первая стадия перехода завершится. Тогда мы получим не сгусток, а полноценное вторжение.

— Вторжение чего? — голос Глеба звучал спокойно, но пальцы на трости побелели.

— Узнаем, если успеем. Если нет — Ленинград станет другим. И никто не напишет об этом в «Вечерке».

Они вышли на лестничную клетку. Где-то на четвёртом этаже женщина громко ругала мужа за пьянство. Радио в соседней квартире передавало выпуск новостей: «…бригады ударного коммунистического труда выполнили план на 112 процентов…»

— Дим, — тихо спросил Глеб, пока профессор возился с замком. — Твой учитель всегда такой?

— Всегда, — вздохнул Дмитрий. — Но он единственный, кто знает, как это остановить.

Внизу хлопнула дверь подъезда. Они спускались по скрипучей лестнице в сумерки ленинградского дня — на трамвай до Можайского, в заброшенную лабораторию, где лежали детали для оружия, которого ещё никто не испытывал.

А над Эрмитажем, в это самое время, сгусток появился на два часа раньше обычного. И внутри него — в этот раз отчётливо — кто-то шевелился.

Конец третьей главы