Ленинград, Гостиный двор

10 утра, следующее утро

Дмитрий пришёл с рюкзаком, набитым бумагами, и с таким видом, будто не спал вовсе. Глеб купил в киоске два плавленых сырка и батон «Дорожный», сунул один парню.

— Ешь. С голодухи глупости в голову лезут.

— У меня не голодуха, у меня открытие, — возразил Дмитрий, но сырок взял. — Я всю ночь просидел с литературой. Нашёл кое-что.

Они присели на скамейку у фонтана — воду на зиму отключили, в чаше лежали мокрые листья. Глеб слушал, жуя.

— Во-первых, ваше предположение о том, что сгусток — это нечто с волей, подтверждается. Я нашёл в архивах Академии наук отчёт 1825 года. Надзиратель Зимнего дворца писал, что видел «студенистый столп, который двигался против ветра и издавал звук, подобный отдалённому плачу». Тогда это списали на «испарения болотные».

— В 1825 году болот уже не было, — заметил Глеб.

— Именно. Во-вторых, я опросил через знакомых несколько человек. Один товарищ, он работает в Эрмитаже сторожем, рассказывал, что по ночам в некоторых залах дышит холодом, даже когда батареи горячие. Самое интересное — в Павильонном зале, где часы «Павлин».

— Это те самые, с птицей?

— Те самые. Механизм работы Кулибина, — Дмитрий вытащил из рюкзака листок с карандашным наброском. — Часы приводят в движение фигуру павлина — птица распускает хвост, поворачивается, замирает... В общем, обычное чудо техники восемнадцатого века. Но сторож сказал: в период, когда появляется сгусток над портиком, павлин иногда начинает двигаться сам по себе. Без завода.

Глеб перестал жевать.

— Сам по себе? В три часа ночи?

— Сторож божился. Я ему верю — мужик немолодой, с войны вернулся, не до шуток.

— Значит, сгусток как-то связан с часами. Или с залом, где они стоят. — Глеб потёр переносицу, размышляя. — Что ещё?

Дмитрий порылся в блокноте, нашёл ещё одну запись.

— Есть легенда о статуе Сехмет — это египетская богиня войны. Стоит в зале Древнего Египта. Говорят, в полнолуние на её коленях появляется кровавая лужица, и это предвещает беду. Сторожа её боятся. Проявляется обычно накануне каких-то потрясений.

— Каких потрясений? — насторожился Глеб.

— Дворцовых переворотов, смертей императоров, войн. Последний раз, говорят, за несколько месяцев до начала войны в Афганистане видели. Просто так не проверишь.

— А если наше... явление имеет к этому отношение?

Дмитрий пожал плечами.

— Трудно сказать. Но похоже, что Эрмитаж — это не просто здание. Это место, где... ну, как бы сказать... накладываются слои. Разные эпохи, разные энергии. И в этом месте прорывается что-то не из нашего времени.

Глеб встал, прошёлся, опираясь на трость. Мысль о том, что он, офицер Советской армии, рассуждает на скамейке у Гостиного двора о "наложениях слоёв" и египетских проклятиях, вызывала у него глухое раздражение. Но раздражение это было не на Дмитрия, а на самого себя: за то, что начал в это верить.

— Ладно, умник. Ты предлагаешь лезть внутрь? В музей? С твоей киносъёмочной фигнёй?

— Я предлагаю это сделать.

— С ума сошёл. Там сигнализация, милиция, охрана.

— А мы пойдём не через главный вход, — сказал Дмитрий с таким спокойствием, что Глеб замер. — Под Эрмитажем — сеть подземных ходов. Я нашёл план в архиве Ленинградского метростроя. Часть из них была заложена ещё при Растрелли, потом их использовали для коммуникаций, потом забросили.

— Бред. Ты хочешь сказать, что под Эрмитаж можно попасть через подвал?

— Можно. И я знаю, где люк, — Дмитрий достал из блокнота сложенную карту. — Вход со стороны канала Грибоедова. Запасной технический вход, заколочен, но я проверил — доски гнилые. Дальше — полтора километра по тоннелям, и мы выходим в подвал Павильонного зала.

Глеб посмотрел на карту. Рука сама потянулась к пистолету — проверить, на месте ли.

— Ты когда успел проверить люк?

— Сегодня ночью. После того как вы ушли. Я не спал.

— У тебя инстинкт самосохранения есть?

— Есть. Но любопытство сильнее, — признался Дмитрий. — Мы не можем ждать, пока сгусток снова появится. Нам нужно понять, с чем мы имеем дело. А для этого — исследовать место, где он возникает. Изнутри.

Глеб молчал долго. Где-то рядом по Невскому проехал троллейбус, залязгал, выпуская дугу. Мимо прошла женщина с авоськой, кинула на них косой взгляд — сидят два мужика, один с картой подземелий, другой с тростью. Шпионы, не иначе.

— У тебя план есть? — спросил Глеб тихо.

— Есть.

— Идём. Но если что — я тебя понесу на себе, понял?

Они поднялись. Глеб сунул остатки батона в карман, поправил трость.

— Кстати, а про атлантов что? Я слышал, их в Эрмитаже десять.

— Десять, — кивнул Дмитрий. — Держат портик Нового Эрмитажа. Работы Теребенёва, гранит, высотой три с половиной метра. Говорят, под ними — старый фундамент, ещё петровских времён. — Он помолчал, добавил: — И ещё одна странная легенда есть. Что на самом деле атланты — не просто камень. Что внутри каждого — нечто живое. Проклятое. И когда на город приходит беда, они начинают слышать... голос.

— Голос?

— Затопленный, как будто из-под воды. В нём нет слов, но есть приказ.

Глеб усмехнулся. Но усмешка вышла невесёлой.

— Что за приказ?

— Говорят, не понять. Но те, кто его слышал, сходили с ума.

— Откуда ты это взял?

— От того же сторожа. — Дмитрий вздохнул. — Он сказал, что за тридцать лет работы, бывало, подходил к портику ночью. Прикладывал ухо к гранитной ноге атланта. И слышал глухой ритм, как будто там, внутри, бьётся пульс.

Глеб резко остановился. Посмотрел на парня.

— Ты всерьёз думаешь, что каменные статуи... живые?

— Я не думаю. Я проверяю.

— И ты хочешь проверить это сегодня.

— Если не сегодня, то завтра сгусток может вернуться в другой форме. Более опасной. Вы помните тот синий луч?

Глеб помнил. Иней на граните, который не таял до утра.

— Аппаратуру берёшь? — спросил он.

— Всё при мне. — Дмитрий похлопал по рюкзаку. — Аккумуляторы зарядил. Рупор настроил на ту же частоту. Если повторится — зафиксируем.

— Нет. — Глеб покачал головой. — Никаких экспериментов с частотой. Первым делом — осмотр. Вторым — измерение. Третьим — отступление. Понял?

Дмитрий кивнул, но Глеб видел в его глазах то же самое безумное любопытство, которое сам когда-то видел в себе — в Кабуле, перед вылазкой в ущелье, где, как говорили, "ни один шурави не вернулся".

Они пошли по набережной канала Грибоедова. День стоял серый, небо — как старый ватник. Часы на башне Думской площади пробили одиннадцать.

Первый ход под Эрмитаж они найдут через час. А внутри — тьму, которая всё ещё ждала.