Финляндия, Хельсинки, район Каллио

Три месяца спустя, 20:00

Зимняя тьма опустилась на город рано — к четырём часам вечера уже зажигались фонари. Снег падал крупными хлопьями, укрывая крыши, улицы, трамвайные пути. Хельсинки спал — не так, как Ленинград, а как-то по-другому: спокойно, без тревоги.

«Спектр» стоял во дворе небольшого двухэтажного кирпичного дома в районе Каллио. Здание было старым, довоенной постройки, с высокими потолками и печным отоплением, которое они так и не научились толком регулировать. Арендная плата была смешной — хозяин, старый финн, бывший моряк, симпатизировал русским беженцам и сдал им помещение почти за спасибо.

На первом этаже бывший склад превратился в мастерскую: здесь стоял генератор «Когерент», доработанный и усиленный, иридиевая плита под чехлом, пульт управления с новыми финскими приборами. На втором этаже — жилые комнаты, кухня и общая гостиная, где они собирались по вечерам.

Сегодня собрались все. Глеб сидел в кресле, вытянув больную ногу к печке, профессор крутил в руках схему, Дима протирал оптику частотомера, Константин читал немецкую газету, выписанную из Гамбурга.

Кэ, привыкший к финскому климату лучше, чем к ленинградскому, сидел на подоконнике и смотрел на падающий снег.

— Холодно, — сказал он. — Но спокойно. В Бездне холод был другим. Мёртвым.

— Здесь холод живой, — ответил Дима. — Дышит.

Глеб отложил трость, достал из кармана сложенную карту.

— Есть новости, — сказал он. — Константин, рассказывай.

Константин отложил газету, снял очки.

— В ФРГ есть структура, похожая на то, чем мы занимались. Частный институт паранормальных исследований, неофициальный, но с хорошим финансированием. Базируется в Гамбурге. Называется «GrenzWissenschaften Zentrum» — Центр пограничных наук. Возглавляет его доктор Хельмут Фогель, бывший сотрудник Мюнхенского университета, который тоже подвергся травле за нестандартные теории.

— И чем он может нам помочь? — спросил профессор.

— У них есть оборудование, которого нет у нас. Спектрографы, детекторы гравитационных аномалий, архив записей по всей Европе. И главное — они не связаны с правительствами. Частные деньги, гранты, никакой бюрократии.

— Как у нас с вами, — усмехнулся Глеб. — Только мы — на птичьих правах, а они — на свои.

— Именно, — кивнул Константин. — Мы можем предложить им сотрудничество. Обменяться данными. А в перспективе — создать единую базу по аномалиям в Европе.

— А канал? — спросил Дима. — Ленинградский канал мы так и не закрыли.

— Канал никуда не делся, — ответил профессор. — Бездна ждёт. Но мы не можем вернуться в СССР без риска для жизни. А через ФРГ можно действовать опосредованно — через третьих лиц, через аппаратуру, через обмен данными.

— Или через восток Германии, — добавил Константин. — ГДР. Там тоже есть учёные, которые интересуются подобным. И границы между ФРГ и ГДР проницаемее, чем между СССР и Финляндией.

Глеб поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене. Европа: от Хельсинки до Гамбурга — паром через Балтику. Пятнадцать часов. Дальше — по земле, через Данию.

— Рисковано, — сказал он. — У нас финские разрешения на временное пребывание. Выезжать за пределы страны мы не имеем права. Но если поехать нелегально?

— А мы и не будем ехать нелегально, — возразил Константин. — Попросим убежище в ФРГ. На правах политэмигрантов. Финляндия — нейтральная страна, но она не обязана нас держать вечно.

— И что мы скажем немцам? — усмехнулся профессор.

— То же, что и финнам. Правду. Только более развёрнутую. И у нас будут доказательства — частотомер, записи, показания приборов. И Кэ.

Кэ повернул свою гладкую морду.

— Я не против, — сказал он. — Лишь бы не возвращаться в Бездну.

Глеб вернулся к креслу, сел, потер больную ногу.

— Давайте взвесим, — сказал он. — Плюсы: доступ к европейским архивам, новое оборудование, возможные союзники. Минусы: теряем то, что построили здесь, три месяца адаптации, риск нарваться на немецкие спецслужбы.

— Немецкие спецслужбы — не советские, — заметил Константин. — Они не расстреливают за инакомыслие.

— Но могут депортировать обратно в СССР.

— Не могут, если мы докажем, что нам грозит опасность.

Дима подошёл к карте, провёл пальцем по маршруту Хельсинки — Гамбург.

— Я за, — сказал он. — Здесь, в Финляндии, мы в тупике. У нас нет связей, нет финансирования, нет перспектив. А в Гамбурге — может быть. И канал не ждёт.

Профессор помолчал, потом сказал:

— Я тоже за. Но при одном условии: мы берём с собой всё оборудование. Иридий, генератор, записи. Не оставляем финнам ничего, что могло бы быть использовано против нас.

— Согласен, — кивнул Глеб.

Все посмотрели на Константина.

— Тогда пишите заявление на выезд из Финляндии, — сказал он. — Как политэмигранты, имеющие приглашение от иностранного института. Я свяжусь с доктором Фогелем — если он согласится нас принять, финны не будут препятствовать.

— А если не согласится? — спросил Дима.

— Тогда поедем без приглашения. На свой страх и риск.

Вечером, когда город уснул, они сидели на кухне, пили кофе и строили планы. Кэ свернулся на подоконнике, слушал. На столе лежала карта Европы, покрытая новыми отметками: Хельсинки — Турку — паром до Травемюнде — Гамбург — и дальше, в неопределённость.

Глеб смотрел на огонь в печке и думал о том, что три месяца назад они были беглецами без ничего, а теперь — почти респектабельные исследователи, которых примет немецкий коллега.

«Мы идём по краю, — подумал он. — Но другого пути нет».

Он не знал, что в Гамбурге их уже ждали — не учёные, а тени, которые тоже охотились за Бездной. Но другие тени. С другой стороны.

Конец двадцать пятой главы