Заброшенная школа №47, Ржевка

Ночь перед отъездом — время, которого не было на часах

Они уже всё решили, но никто не ложился спать. Сидели у догорающей буржуйки, пили чай, который давно остыл. Кэ дремал на коленях у Димы, свернувшись в серый клубок. Константин листал блокнот, но не читал — просто перебирал страницы.

Глеб смотрел в огонь. Думал.

— Знаете, — сказал он негромко, — меня ведь ничто здесь не держит.

Профессор поднял голову.

— В каком смысле?

— В прямом. Жены нет — развелись в 82-м. Детей не успели. Родители умерли — мать в 79-м, отца ещё раньше, я после армии не успел на похороны. Друзей… друзей в Афганистане похоронил. Остались сослуживцы, но они далеко. — Он помешал угли в печке. — Я свободный человек. В плохом смысле. Никто не заплачет, если я исчезну.

— Я бы заплакал, — тихо сказал Дима. — Вы — мой командир.

— Ты — сопляк, — без злобы ответил Глеб. — Но спасибо.

Константин закрыл блокнот.

— У меня тоже никого. Отец умер в 70-м, мать в блокаду ещё. Братьев, сестёр нет. Детей не завёл — не успел, всё по архивам да по командировкам. Две бывшие жены, обе меня ненавидят. Если я не позвоню — они и не заметят.

— А у меня жена есть, — сказал профессор. — Бывшая. Уехала в Ригу, вышла замуж за латыша. Дочь оттуда — пишет раз в год открытку. «Здравствуй, папа». Только и всего. — Он закурил «Беломор», выпустил дым в потолок. — Научная школа разогнана, друзья по лаборатории кто умер, кто уехал. Я — один. Как перст.

Дима молчал дольше всех. Потом сказал:

— У меня мама есть. В Калуге. Мы созваниваемся раз в месяц. Она думает, я в геологической экспедиции. Если я пропаду — она, конечно, будет искать. Но если я напишу ей из Финляндии, что всё в порядке, что я нашёл работу и остаюсь там… она примет. Она всегда всё принимает.

— Хорошая мама, — заметил Константин.

— Лучшая.

— Так и живём, — подвёл итог Глеб. — Ни жён, ни детей, ни крепких уз. Только мы, привидения и один межпространственный беженец.

Кэ открыл глаз — щёлочку, золотистую.

— Я тоже один, — сказал он. — В Бездне у меня были… сны о других. Но не люди. Тени. А теперь — вы. Вы — моя семья.

— Существо из другого измерения считает нас семьёй, — усмехнулся профессор. — А люди из нашего — предателями.

— Или спасителями, — поправил Константин. — Время покажет.

Они легли спать под утро. Глеб долго не мог уснуть — смотрел в окно на луну, которая заходила за сосны.

Вспомнил мать. Её руки, вечно в муке — она работала в пекарне. Отец, который пил и ушёл, когда Глебу было десять. Двор, драки, первые сигареты. Училище, потом армия, потом Афган.

Никто не ждал его оттуда. Никто не плакал, когда его ранило. Он лежал в госпитале в Ташкенте, и на тумбочке у него была только фляжка да старая фотография матери — ещё молодой, до работы в пекарне.

Никто не приехал.

Потому что некому было.

Утром, когда «Спектр» поехал к границе, никто из команды не оглянулся. Не потому, что они были трусами или предателями, — потому что сзади их никто не ждал. Впереди могла быть пустота, но пустота — это всё равно свобода.

А позади была только память. Холодная, как иней на граните.

Конец интерлюдии