Целый район старой Москвы был почти полностью перестроен за время власти коммунистов в нашем городе. Это переулки между улицами – Пречистенкой, Арбатом и Поварской. Одно из самых поэтичных мест Москвы превратилось в фешенебельный район для избранных, получивших доступ к спецблагам: к продуктам, товарам, любым видам обслуживания и, конечно, к возможности получить хорошую квартиру в хорошем доме и в хорошем районе. Хорошим же районом народившаяся партократия считала еще с 1930-х гг. именно арбатские переулки. Для них, наверное, было важно, что это был еще дворянский район старой Москвы: раз так, раз тут дворяне жили, значит, должно быть хорошо, значит, и мы попользуемся!
И попользовались! Неузнаваемо изменились арбатские переулки – и тут и там выросли громадины двенадцати – четырнадцатиэтажных одинаково безликих зданий. Первенцем партийного строительства в этом районе стал большой жилой дом, выстроенный на месте очаровательной маленькой церкви Святого Иоанна Предтечи в Староконюшенном переулке. Заказчик дома – Управление делами ЦК ВКП(б), автор – архитектор Ф.М. Терновский, время строительства – 1931–1938 гг. За первой ласточкой потянулась стая, но, скорее, не ласточек, а стервятников.
Правда, еще раньше тут, в одном из переулков, поселился нарком просвещения: тогда Луначарский вышел из фавора, и его выселили из кремлевской квартиры, из цитадели особо доверенных. Он, возможно, и проложил путь своим однокашникам сюда, в арбатские переулки.
Особенно много стало строиться в арбатских переулках новых «гнездышек» для партийных руководителей после войны, в 1950—1960-х гг. И тогда же началось тотальное разрушение старой застройки переулков.
В этих переулках было множество небольших деревянных домов, построенных после пожара 1812 г., когда эта часть Москвы полностью выгорела. Все они были построены по «образцовым», то есть типовым проектам, разработанным группой талантливых архитекторов, работавших в Комиссии для строений в Москве, на которую была возложена неслыханная дотоле задача восстановить почти полностью уничтоженный грандиозным пожаром один из самых больших городов Европы, да не только восстановить, но и создать, спланировать новый город, с новыми общественными центрами, новыми площадями и магистралями. Эти уютные, красивые, небольшие и в то же время монументальные здания были, так сказать, визитной карточкой Москвы, и архитектурный стиль, в котором они были выстроены, получил название «московского ампира», более камерного, более близкого человеку, чем холодный и величественный ампир Петербурга.
Как отмечали исследователи деревянных жилых домов Москвы первой четверти XIX в.: «Светлые, уютные дома с колоннами и мезонинами, украшенные лепными вставками и львиными масками в замках над окнами, с флигелями и службами, с обязательным двором и садом, въездными воротами и оградами, были более характерны для Москвы, чем отдельные усадьбы дворцового характера, возведенные в те же годы».
Но уникальный заповедник московской архитектуры был почти полностью разрушен, особенно когда в 1960-х гг. живую ткань переулков прорезал проспект Калинина, полностью изменивший весь характер этого района Москвы.
Если описывать все, что было разрушено за десятки лет только в арбатских переулках, можно написать большую книгу – здесь же придется ограничиться немногими примерами.
Один из прекрасных образцов московского ампира стоял до недавнего времени под № 37/16 на углу Сивцева Вражка и Никольского (ныне Плотникова) переулков. Он был построен к июню 1823 г. для полковника Н.П. Поливанова и являлся очень характерным для своего времени – одноэтажный, с четырехпилястровым портиком, отмечающим центр композиции фасада, с парадной анфиладой комнат по переднему фасаду, со сдержанным лепным декором и рустовкой. Автор его так и остался неизвестен, но он был весьма незаурядным мастером. В интерьере ко времени сноса сохранилось сравнительно много из лепного и живописного декора, что было бы очень важно для последующей полной реставрации дома. Однако до этого не дошло. Дом снесли в 1960-х гг.
Снесли и несколько очаровательных деревянных домов по Сивцеву Вражку. Партийная знать стала еще до войны строить для себя огромную поликлинику.
Даже название этого монстра было соответствующее: Лечсанупр [то есть лечебно-санитарное управление. – Авт.] Кремля. Срок сноса всех строений был определен – июнь 1937 г. Все снесли еще раньше – с этим-то долго не тянули – и начали строительство в мае того же года. В числе снесенных домов был и интересный историко-литературный памятник: дом графа Федора Толстого-Американца, стоявший на самом углу Сивцева Вражка и Калошина переулка. Дом построили в 1820-х гг., и Толстой жил в нем вместе со своей семьей до 1834 г. Хозяин дома был хорошо известен в Москве, и, надо думать, многие из известных москвичей побывали в нем.
Здание кремлевской поликлиники проектировал архитектор Н.В. Гофман-Пылаев (тот самый, что выстроил убогое здание для Кремлевской больницы на Воздвиженке). Строительство уже началось, но закончить его помешала война. После войны, в обстановке нищеты и разрухи, острейшего жилищного кризиса, когда не хватало ни кирпича, ни извести, ни отделочных материалов, здесь к 1950 г., уже по другому проекту, выросло помпезное, грандиозное здание, с колоннами, башнями, рустовкой и бог его знает с чем еще, отделанное ценными породами естественного камня – гранита, лабрадора, мрамора. Сметная стоимость здания, скорее всего во много раз превышенная, составляла 46 миллионов рублей.
Собачья площадка. 1913–1914 гг.
Собачья площадка. 1914 г.
Собачья площадка. 1917 г.
Но разрушали не только отдельные дома, извели целые градостроительные образования. Была же в центре Москвы, рядом с Арбатом, красивая площадь, носившая совершенно уникальное московское имя – Собачья площадка.
Почему площадь получила это необычное название, не совсем ясно. Некоторые историки города предполагают, что тут находилась царская псарня; предположение основано на том, что рядом был царев кречетный двор, на котором содержались соколы для царской охоты.
Сама площадь в ее габаритах возникла, возможно, в середине XVIII в. и застраивалась небольшими деревянными домами. К середине следующего века дома на ней принадлежали в основном мелкому чиновничеству и весьма небогатому дворянству.
Можно вспомнить тургеневский роман «Дым»: «В начале пятидесятых годов проживало в Москве, в весьма стесненных обстоятельствах, чуть ли не в бедности, многочисленное семейство князей Осининых… Проживало оно около Собачьей площадки, в одноэтажном деревянном домике, с полосатым парадным крылечком на улицу, зелеными львами на воротах и прочими дворянскими затеями, и едва-едва сводило концы с концами, должая в овощную лавочку и частенько сидя без дров и без свеч по зимам».
В совсем уж непрезентабельном здании на углу площади и Борисоглебского переулка жил в 1826 г. друг А.С. Пушкина Сергей Соболевский. У него осенью этого года остановился поэт. Сам хозяин дома в письме к историку М.П. Погодину спустя много лет так вспоминал о посещении этого дома: «Мы ехали с Лонгиновым [знакомый С. Соболевского, историк русской литературы. – Авт.] через Собачью площадку. Сравнявшись с углом ее, я показал товарищу дом Ренкевичевой, в котором жил я, а у меня Пушкин… Вылезли из возка и пошли туда. Дом совершенно не изменился в расположении: вот моя спальня, мой кабинет, та общая гостиная, в которую мы сходились из своих половин и где заседал Александр Сергеевич в самоедском ергаке. Вот, где он выронил (к счастью, что не в кабинете императора) свое стихотворение на 14 декабря, что с час времени так его беспокоило, пока оно не нашлось… Вот, где собирались Веневитинов, Киреевский, Шевырев, Рожалин, Мицкевич, Баратынский, вы, я… и другие мужи; вот, где болталось, смеялось, вралось и говорилось умно!!»
На другой стороне площади стоял дом, который принадлежал Алексею Хомякову, одному из самых замечательных представителей славянофилов. И в этом скромном домике встречались русские мыслители в то время, когда литература заменяла собою политику, а споры в частных домах, где они скрещивали шпаги словесных поединков, – выступления на общественных форумах. В доме Хомякова для таких споров была отведена даже особая комната, которая так и называлась – «говорильня». После революции, благодаря тому, что обстановка дома полностью сохранилась, в бывшем хомяковском доме открыли прекрасный музей, пользовавшийся огромной популярностью. Бытовой музей сороковых годов – так он официально назывался. Но существовал музей только до 1929 г., когда ревнители новой советской культуры закрыли его. Дом был передан Институту им. Гнесиных, и еще много-много лет из окон его неслись звуки музыки.
Музыкальным был дом напротив – примечательный образчик поздней псевдоготики – особняк К.П. Мазурина, построенный в 1897 г. по проекту архитектора Н.В. Карнеева. В нем находилось правление Союза советских композиторов.
Еще одно имя вспоминается в связи с этой уютной площадью. Марина Цветаева жила на Собачьей площадке. Она искала дом, который напоминал бы ей родной дом в Трехпрудном переулке. И нашла его тут, на Собачьей площадке, где, как она говорила, «Пушкин бывал. Вот по этим камням ходил».
Всей окрестной округе была известна Долгоруковская лечебница, здание которой выходило на западную сторону Собачьей площадки.
Площадь до самой своей смерти сохранила очень уютный, московский вид. В центре ее, у прекрасного ампирного фонтана, увенчанного урной, сиживали старушки с детьми.
Прямо по ней прошел широкий Калининский (Новоарбатский) проспект – антипод подлинной московской архитектуры, подлинного московского быта, окончательно разрушивший весь этот своеобразный, ни на какой другой не похожий московский уголок[31].