Пролог. Куинн

Девять лет назад

– Мы ведь не обязаны тебя искать, понимаешь? – кричит он.

Я переступаю с одной балки на другую, затем опускаюсь на колени и заглядываю в щели потолка под собой. Внизу моя племянница и племянники обыскивают большую комнату главного дома нашего семейного летнего лагеря. Им всего по десять лет – они на пару лет младше меня, – и я не думаю, что они знают, что потолок над ними фальшивый, а стропила, на которых я стою, были спрятаны здесь предыдущими владельцами несколько десятилетий назад для сохранения тепла.

Я так близко к ним, а они меня даже не видят.

– Если мы выключим свет, – продолжает Кейд, – ты сама к нам выйдешь!

Мне досталась короткая соломинка, так что прятаться пришлось мне. Если они меня найдут, это я должна буду стащить ключи от квадроциклов для ночной прогулки без родителей в эти выходные.

А я совсем не хочу ничего воровать. Я не умею нарушать правила.

– Куииин… – напевает Хоук спокойным тоном, и я наблюдаю, как он поворачивает голову то влево, то вправо, словно киборг, сканирующий тепловые сигнатуры. – Я знаю, ты меня слышишь, и мне не надо кричать. Где ты?

Я улыбаюсь. Хоук всего на год младше меня, и обычно мне не удаётся его озадачить.

Я никогда по–настоящему не чувствовала себя старшей среди детей. Я до сих пор не понимаю, какое место занимаю в этой семье. Мои старшие братья – их родители, и, поскольку разница в возрасте между мной и братьями составляет более двадцати лет, они ведут себя скорее как мои родители. Их дети больше похожи на моих двоюродных братьев и сестер, но не в том смысле, в каком они двоюродные братья и сестры друг другу. Я никогда не понимала, почему это ощущается иначе, но просто знала, что когда–нибудь так и будет.

Может, мне нравилось, что, когда мы вырастем, они будут относиться ко мне больше как к тёте. А может, и нет. Я знала лишь, что что–то отделяет их от меня, и это становилось заметнее, когда мы все собирались вместе, как сейчас, потому что именно тогда я замечала пары. Как все естественным образом разбивались по двое. Дилан и Хантер. Кейд и Хоук.

Малыши, ЭйДжей и Джеймс, тоже вырастут вместе.

Они меня не исключали. Но никто из них не тянулся ко мне так, как они тянулись друг к другу.

Даже взрослые все были парами.

– Куинн! – кричит Дилан, обыскивая пространство под обеденными столами в своих кедах и толстовке.

Хантер, брат–близнец Кейда, следует за ней. Они всегда рядом.

– Куинни! – зовёт он.

– Куинни–бобина! – доносится дразнящий голос Кейда издалека.

Ненавижу эти прозвища. Надо бы им сказать, но в нашей семье все друг друга дразнят, и я не хочу создавать неловкость сопротивлением.

Хоук медленно крадётся где–то вне поля моего зрения, и я упираюсь ладонями в балку под собой, немного приподнимаясь. Перепрыгиваю с одной балки на другую, следуя за их голосами в тусклом свете, струящемся снизу.

Здесь наверху довольно темно, но это было единственное укрытие, о котором, как я подозревала, они не знают.

Они прочёсывают дом, и я не заглядываю вниз, чтобы увидеть, какие комнаты они обыскивают. Кухню, кладовую, кабинеты…

Достаю компас, открываю крышку, нахожу север. Поворачиваюсь туда, куда указывает стрелка: впереди озеро – надо выйти из дома, пересечь лужайку и выйти к пляжу. Затем разворачиваюсь налево: выход – в ту сторону.

– Мы идём за тобой, Куинн! – угрожающе говорит Хантер.

И следом голос Кейда:

– Я просто надеюсь, мы найдём тебя раньше, чем она.

Она…

Я оглядываюсь через одно плечо, потом через другое, смотрю вверх и по сторонам.

Лесная тварь.

Так они её называют. Дух, живущий на крошечном островке посреди озера. Летний лагерный городской миф. Я всматриваюсь в дальние закоулки тёмных углов, где стены чердака теряются в чёрной бездне. Она может быть там.

Но я отмахиваюсь от мыслей и снова опускаюсь на колени. Он просто пытается выманить меня испугом. Я не верю в призраков.

И я вообще не понимаю, зачем играю в прятки. Я вовсе не хочу воровать квадроциклы для тайной поездки по лесу. Это лишь одна из многих моих черт, из–за которых кажется, будто я никогда по–настоящему не вписывалась в семью. Они все обожают управлять чем–нибудь. Особенно взрослые. Машинами, мотоциклами, дронами, лодками, багги…

Припав пониже, я заглядываю в маленькую дырочку в потолке.

Они все любят скорость, и все они – в парах.

Мои братья и их жёны…

Мои родители…

– Помочь тебе? – слышу я голос мамы сквозь отверстие.

Вижу, как она берётся за другой конец стола, помогая маме моего брата – первой жене моего отца – освободить комнату. Вся семья собралась в эти выходные, чтобы помочь моему брату Джексу и его жене Джульетте расчистить и привести в порядок домики перед ремонтом, который будут делать осенью и зимой, до приезда новых летних отдыхающих.

Мадлен, бывшая жена отца, напрягается.

– Нет, я справлюсь.

– Всё в порядке, – говорит мама, пятясь назад и вынося стол из комнаты.

Но Мадлен опускает свой конец и резко бросает:

– Кэтрин, пожалуйста.

Я щурю глаза. Мама Мэдока всегда была добра ко мне. Почему она так груба сейчас?

Моя мама замирает, её лицо выражает нерешительность. Она похожа на Джареда. Немного. И на меня, когда я не знаю, что сказать. У нас у всех одинаковые глаза. Карие, как шоколад, как все говорят.

А мои светлые волосы – от папы.

Я вцепляюсь пальцами в деревянную балку. Мне не нравится, как мама Мэдока разговаривает с моей. Мадлен не кричала, но её тон напомнил мне, как братья отчитывают своих детей.

В поле моего зрения появляется отец. Его хаки в пыли, а на белой футболке – зелёные пятна краски. Он ничего не говорит своей первой жене, а вместо этого берёт маму за подбородок и мягко смотрит на неё. Его пальцы вплетаются в выбившиеся пряди длинных тёмных волос, вырвавшихся из её небрежного пучка.

Я пригибаюсь ещё ниже, внимательно наблюдая. Я не должна знать, почему первая жена отца не ладит с мамой, но я знаю.

Мама отстраняется от отца.

– Я посмотрю, что они делают на кухне, – говорит она ему, и слышно, как слёзы застревают у неё в горле.

Мама выходит из маленькой комнаты – кажется, когда–то она была старомодной библиотекой, – и отец поворачивается к своей первой жене.

– Прошли годы. Десятилетия, – напоминает он. – Как долго ты будешь заставлять её расплачиваться?

– Я не пытаюсь причинить ей боль, – говорит Мадлен. – Но между нами никогда ничего не будет нормально.

Моя мама была любовницей моего отца. Долгое время, кажется.

Мама Мэдока хоть и добра ко мне, но приезжает редко. Она живёт в Новом Орлеане с мужем, и Мэдок с семьёй чаще ездят к ней. Они даже один раз брали меня с собой.

Отец понижает голос.

– Ты должна злиться на меня.

– Я и злюсь.

Отец делает шаг ближе.

– Она была молодой.

– А потом перестала, – быстро парирует Мадлен.

Разница между моими родителями пять или шесть лет. Ему было за двадцать, он уже был женат и имел ребёнка. Моя мама была подростком с собственным малышом на руках. Для меня странно, что кто–то может их ненавидеть, но мне нравится, что отца волнует только то, что кто–то ненавидит маму. Ему больно это видеть.

Мадлен вздыхает.

– Я не собираюсь сейчас в это вдаваться. – Она расправляет плечи. – Ты женат уже пятнадцать лет, и я знаю, что ты счастлив. Я тоже, – говорит она ему, прежде чем опустить голос почти до шёпота. – Но я всё ещё это чувствую, понимаешь?

Я прижимаю ухо к отверстию.

– Чувство ненужности, – продолжает она. – Ночи, когда я была одна, зная, где ты, и гадая, что, чёрт возьми, не так со мной, что ты бежал к ней. – Её тон становится жёстче. – И ничто не заглушает ту боль, хоть даже твоя дочь красива и добра, и Мэдок её обожает, но она получит тебя в лучшие годы, а он получил тебя в худшие, – рычит она, и голос срывается на сдавленное рыдание.

Мне хочется защитить отца. И маму. Они хорошие родители и хорошие бабушка с дедушкой, они не делают ничего плохого.

– Вся эта боль из–за того, что ты не мог перестать трахаться с ней, – говорит мама Мэдока.

Я вздрагиваю.

Она продолжает:

– Ты не вправе требовать, чтобы я забыла лишь потому, что, по–твоему, прошло достаточно времени.

Отец опускает глаза, и отчасти я понимаю грусть на его лице. Думаю, я бы тоже злилась на её месте, будь это мой муж.

– Прости, – шепчет он.

– Ты бы что–то сделал иначе?

Сначала он молчит. Может, скажет, что не стоило жениться на Мадлен. В смысле, если он её не любил, то…

Но вместо этого он говорит:

– Я бы… ушёл от тебя раньше.

Я бросаю взгляд на маму Мэдока, и это лишь миг, но я вижу это. Вздрагивание.

Он всё равно женился бы на ней.

Чтобы получить Мэдока.

Не могу не думать, каким был их день свадьбы. Праздник, смех, танцы. Ей больно от того, как сильно она ненавидит его сейчас? Такое может случиться с моими братьями и их жёнами? Может случиться со мной когда–нибудь?

Она выходит из комнаты, и у отца едва есть время провести рукой по волосам, как входит жена Джареда, Тэйт.

– Могу я помочь? – щебечет она.

Он сжимает челюсть, пытаясь подобрать слова. Через мгновение выдыхает и выдавливает улыбку.

– Спасибо.

Они поднимают стол и выносят его из комнаты.

Я смотрю, как они скрываются из виду, и глубоко вдыхаю через нос, словно запихивая всё услышанное глубоко в живот. Прячу подальше. Оставляю при себе.

Не знаю, почему. Может, потому что со мной о прошлом не говорят. Не хотят, чтобы я что–то знала.

А может, просто приятно знать больше других детей. Все ведут себя так, будто я понятия не имею, потому что я тише их.

Или, может, просто забавно видеть и слышать, что люди говорят, когда рядом нет детей.

– Дай хоть подсказку! – орёт Кейд, стуча по стенам.

– Птичий щебет, – добавляет издалека Хантер.

– Или постучи! – предлагает Дилан.

Я ухмыляюсь про себя.

Но тут слышу громогласный голос, от которого у меня сводит живот.

– Куинн?!

Мой старший брат, Джаред. Нет причин его бояться, но я боюсь, потому что, кажется, никогда не могу ему противостоять. Как будто мой мозг покидает тело, и я забываю английский.

– Сколько вы уже ищете? – спрашивает он их.

– Давно, – ноет Хантер.

– Но я не сдаюсь! – тут же выкрикивает Кейд так громко, что я слышу.

Я тоже. Я переползаю на другую балку, собираясь пригнуться, чтобы лучше видеть, как стук эхом разносится по черной пустоте чердака.

Я резко выпрямляюсь. Резко поворачиваю голову, вглядываясь в тёмные углы чердака. Что это было? Ещё один стук, и я подпрыгиваю, чувствуя, как крик поднимается к горлу. Я зажимаю ладонью рот, чтобы его остановить.

Но, может, мне просто стоит закричать. Я не хочу больше здесь находиться. Я смотрю в чёрные провалы, ожидая, что из них появится что–то.

Ещё три удара прокатываются по чердаку. Кажется, они доносятся со стороны кухни.

Перебираясь с одной балки на другую, я пригибаюсь и через щель в панелях замечаю Лукаса Морроу. Согнувшись над стальным рабочим столом, он делает пометки на своих чертежах, и мой живот делает эту штуку – закручивается, как фигуристка, прижимающая руки к телу, чтобы вращаться всё быстрее и быстрее.

Это он стучал?

Его светло–серая футболка в полосах грязи и пятнах пота, и сидит она на нём чуть плотнее, чем раньше. Мне это не очень нравится.

Я знаю, что ему двадцать четыре – его день рождения всегда отмечен в моём календаре, как и у остальных родных, но он всё больше становится похож на моих братьев. То, как угадывается тело под футболкой. Как на его руках проступают бугорки мышц, вверх–вниз, вверх–вниз… А вены на руках и шее всегда будто проступают сквозь кожу. Девушки теперь постоянно на него смотрят. У него были подружки в школе, но сейчас это происходит постоянно.

Он снимает свою светло–голубую бейсболку Chicago Cubs, проводит рукой по длинным прядям светлых волос на макушке и снова надевает её, на этот раз козырьком назад. Не знаю, чем Джекс заставлял его сегодня заниматься, но он весь блестит от пота, и щетина на челюсти отливает влагой.

Лукасу было всего восемь, когда Мэдок взял его под своё крыло по программе «Старшие Братья, Старшие Сёстры». Он незадолго до этого потерял отца. Как почётный младший брат моих братьев, он часть семьи ещё с тех пор, как меня не было на свете.

– Вы уверены, что она не вышла на улицу? – слышу я из другой комнаты голос Мэдока.

– Мы все должны оставаться в главном зале, – кричит Хоук. – Таковы правила.

– Когда вы последний раз слышали её?

Я вздыхаю на вопрос Джекса. Что он думает? Что я залезла в морозилку на кухне? Меня похитили? Их дети лазают по деревьям выше моего дома, а я не могу выжить без пузырчатой плёнки. Почему они волнуются обо мне больше?

– Куинн! – рычит Джаред.

И следом следует рёв Мэдока:

– Куинн Ливия Карутерс!

Я выпрямляю спину. Теперь дела мои плохи.

Но Лукас подо мной шевелится, выпрямляясь во весь рост.

– Куинн? – говорит он низким голосом. – Я знаю, ты там.

Я сжимаю губы, но не могу сдержать поднимающуюся улыбку. Это он стучал.

– Я не сказал им, где ты, – говорит он мне, всё ещё склонив голову над чертежами, пока остальные обыскивают другие комнаты.

Не то чтобы ему было сложно меня найти. Это он в своё время показал мне это место. Они обнаружили его, когда Джекс планировал ремонт, но долго этому месту не продержаться. Джекс снесёт фальш–потолок, чтобы расширить пространство.

– Ты могла бы хоть поздороваться со мной, – говорит он, вероятно, не уверенный, вижу ли я его сквозь щели. – Это Лукас.

– Да, я знаю, – я шмыгаю носом, пыль здесь щекочет ноздри. – Я всегда чувствую тебя по запаху раньше, чем вижу.

Он смеётся, запрыгивает на стол, подходит ко мне и открывает защёлку. Прямо у меня под головой открывается квадратный люк, достаточно большой, чтобы в него пролез человек.

– Эй, – укоряет он, оттягивая воротник своей потной футболки, чтобы понюхать. – Твоя невестка купила мне эти духи.

И зачем ты душишься, приезжая на озеро?

Но я не спрашиваю этого вслух. Мне нравится, как он пахнет, наверное.

Он спрыгивает обратно вниз, а я подползаю к отверстию и высовываю голову.

Он изучает чертежи. Там линии и цифры – замеры или что–то вроде того – и я вижу несколько листов с отдельными зданиями. Но он разглядывает один, на котором план целого горнолыжного курорта. Его проект мечты.

Наверное, он привёз их сегодня, чтобы посоветоваться с Фэллон. Жена Мэдока – архитектор и его наставница в архитектурной фирме, где они оба работают.

– Как ты его назовёшь? – шепчу я, оглядываясь по сторонам и никого не видя.

Он точит карандаш.

– Я стараюсь об этом не думать, – отвечает он. – Если слишком забегу вперёд – могу сглазить.

– Разве тебе сначала не понадобится гора?

Это же горнолыжный курорт. Ему понадобится много земли.

Он кивает.

– Для этого мне понадобятся инвесторы.

– Здесь же есть горы, – говорю я с надеждой.

Он бросает на меня насмешливый взгляд.

– Сюда никто не летает кататься на лыжах.

Но могли бы. У нас есть небольшой лыжный склон в сорока минутах езды. Моим родителям нравится. Там есть гостиница, ресторан и всё такое, но я не думаю, что он привлекает кого–то, кроме местных. Может, будь мы ближе к городу, к нам бы заезжали туристы.

К сожалению, я не очень хорошо катаюсь на лыжах. В отличие от остальных детей. Все остальные любят скорость.

Я скольжу взглядом по бумагам, пытаясь представить, как это будет выглядеть в реальности. Там здания, подъёмники, шале…

– Почему этот склон называют «заячьей горкой»? – спрашиваю я, вспоминая, что это был единственный склон, на котором я более–менее держалась прошлой зимой. И позапрошлой.

Он наклоняется над чертежами.

– Похоже на вопрос для твоего дневника.

Мой дневник. Джульетта подарила мне его, когда я была маленькой, и сказала записывать туда все свои вопросы. Потом мы могли бы вместе искать на них ответы.

Но я так и не стала этого делать. То есть, дневник я использую, но к тому времени, когда мы с семьёй садимся что–то искать, мне уже всё равно. К тому моменту у меня появляются другие вопросы.

– А ты пробовал ходить на снегоступах? – спрашиваю я дальше.

Мне не нравится кататься на лыжах, но, может, существуют другие зимние развлечения, благодаря которым я смогу поехать на его курорт.

Лукас качает головой.

– Для меня это звучит как работа.

Я кривлю губу. Неужели всё обязательно должно быть быстрым, чтобы быть веселым?

Я указываю на шале, разбросанные вокруг склонов.

– Почему крыши такой формы?

Они как высокие перевёрнутые галочки.

– Не знаю.

Я кривлюсь.

– Знаешь.

Он смотрит на меня.

– И ты тоже узнаешь, если подумаешь минутку.

Я хмурю брови.

Но, конечно же, я снова смотрю на домики, раздумываю, не помогает ли форма крыши сохранять тепло, прежде чем вспоминаю, что шале типичны для горной местности. В горах много снега. А крутой скат крыши позволяет снегу легче сходить.

– Догадалась? – подначивает он через несколько мгновений.

– Нет.

– Да, догадалась.

Я пытаюсь удержать улыбку внутри, глядя на искорки в его голубых глазах, но она начинает проглядывать.

– Может быть.

Я вижу, как мышцы на его лице собираются в улыбку, когда он снова наклоняется над столом.

– Куинн! – рычит Джаред.

Я вздыхаю. Наверное, стоит сдаться, но выбор такой: либо получить за то, что слишком хорошо спряталась, либо за кражу ключей от квадроциклов.

– Ладно, идём на улицу! – командует Джаред. – Рассредоточиться. Вы, ребята, оставайтесь здесь и ищите её. Обыщите кладовую, шкафы…

– Может, она ушла к озеру? – спрашивает Мэдок, когда они уходят.

Я не разбираю ворчание Джареда, но нет, я бы не пошла к озеру. Мне нельзя одной.

– Так и не дашь им подсказку? – спрашивает Лукас, пока внизу мальчики и Дилан кричат и хлопают дверьми. – Кейд сейчас выключит свет.

Мои глаза мечутся из стороны в сторону, и на секунду сердце начинает биться чаще. Я не верю в призраков, но в темноте не верить в них сложнее.

– Твои братья волнуются, – замечает он.

– Почему?

– В смысле?

– Почему они всегда волнуются? – спрашиваю я его. – Обо мне, я имею в виду.

Они волнуются о своих детях, конечно. Мэдок постоянно оттаскивает Кейда от каких–нибудь неприятностей, а Джаред вечно говорит Дилан «нет».

Но я не их ребёнок.

– Это потому, что я девочка? – интересуюсь я.

Как они рассказывают, они сами бегали по городу без присмотра даже в моём возрасте. Почему к сестре относятся иначе?

Лукас смотрит на меня.

– Я думаю… – Он колеблется. – Я думаю, это потому, что у них самих не было самого лучшего опыта с твоими родителями, пока они росли, Куинн.

Я опускаю глаза, и все слова, что собиралась сказать, теряются на языке. Лукас – единственный, кто говорит мне правду.

У меня общий отец с Мэдоком и общая мать с Джаредом. Мои родители прекрасно обходятся со мной, но они не так часто бывали рядом с Мэдоком и Джаредом, когда те были моложе.

А у Джекса никогда не было родителей. Настоящих. Их с Джаредом отец был монстром, а мама Джекса бросила его, когда он был маленьким. Наша с Джаредом мама взяла его к себе, когда он был подростком, и теперь она хорошая бабушка для сына Джекса, Хоука. Совсем не такая, какой была, когда мои братья были молоды.

Я сложила картинку из обрывков разговоров, подслушанных за свою жизнь. Наверное, просто трудно представить, что они когда–то страдали, когда я ничего из этого не видела.

– Они хотят всегда быть рядом с тобой, – говорит Лукас. – И хотят быть уверенными, что ты знаешь: тебя любят.

Они до сих пор не доверяют своим родителям. Не… полностью.

Но всё равно я прочищаю горло.

– Ну, можешь передать им, чтобы прекращали.

Он просто усмехается.

– Они никогда не прекратят. Твоему первому парню когда–нибудь придётся несладко.

– Только если мне не понравится кто–то, кто уже нравится им.

– Может, и сработает. – Он пожимает плечами. – А может, и нет.

Сработает. Это моя единственная надежда.

– Ты же через несколько лет научишься водить, – замечает Лукас. – Сможешь сбегать от них, когда захочешь.

– Вряд ли. – Я трясу рукой, стряхивая паутину, к которой прикоснулась. – Половина моей семьи гоняет на чём–нибудь скоростном.

Словно я смогу далеко уехать.

Лукас просто смеётся – я замечаю, что это впервые. Он давно не смеялся.

– Ну, тогда и ты научишься, – уверяет он.

– Ты же знаешь, что нет.

В моём тоне – окончательность. Во мне нет этой тяги к скорости, как у Трентов и других Карутерсов. Я люблю прогулки. И велосипеды. И быть пассажиром.

Но он продолжает:

– Ты можешь передумать. Когда тебе было восемь, ты тоже думала, что выйдешь за меня замуж. Помнишь?

– О, Боже. – Каждый волосок на моей голове встаёт дыбом, но я делаю сердитую мину. – Фу. Заткнись.

Он снова смеётся, но я чувствую, как горят щёки. Когда мне было восемь, я объявила о своей преданности ему, а сейчас мне просто стыдно.

Даже если в животе порхают бабочки.

В этот момент я чувствую, что я на своём месте.

Такое чувство у меня бывает только когда он рядом.

Запрокинув голову, он смотрит на меня.

– Как ты…

Но его голос заглушает рёв Кейда:

– Куииин!

Я округляю глаза. Он близко. Он идёт на кухню?

– Я выключу свет! – дразнит он.

Я задерживаю дыхание, поворачивая голову из стороны в сторону. От мысли о том, что бывает в темноте, у меня мурашки по коже. Летучие мыши, пауки и клоуны.

Лукас снова ставит колено на стол подо мной и приподнимается, собираясь закрыть люк.

Но что–то на маленькой дверце цепляется за его футболку, и он шипит:

– Чёрт.

Он спрыгивает вниз, гвоздь чуть не срывает с него футболку.

По правому плечу сзади спускаются длинные, угольно–чёрные линии. Как перевёрнутая галочка, но изогнутая, словно ветви, с отростками, расходящимися от основного ствола.

– Лукас, что это? – вырывается у меня.

Я никогда не видела у него татуировки. Была ли она у него прошлым летом, когда мы все плавали? Я бы заметила.

Он стягивает футболку и стаскивает её с гвоздя, отчего та рвётся. Он поворачивается спиной к стене.

– Пустяки.

Он избегает моего взгляда, разглядывая футболку в руках. Затем снова подпрыгивает и закрывает люк, но подмигивает мне, снова пряча меня от всех.

– Ты справишься, – шепчет он.

Я улыбаюсь.

– Куинн, давай же! – орёт Кейд.

Но Дилан бросает ему:

– Просто сдавайся.

– А ты почему не сдаёшься?

– Мне скучно, – бормочет Хоук.

Внизу скрипит дверь, и несколько пар ног стучат по полу.

– Где она? – рычит Джаред. – Немедленно выходи!

– Уф, – кто–то стонет. – Ладно, мы сдаёмся! – кричит Кейд. – Выходи! Я сдаюсь.

Я выдыхаю и бегу к чердачному люку в главном зале, распахиваю его. Спускаюсь вниз, спрыгиваю на длинный обеденный стол и отряхиваю одежду. Все поворачиваются ко мне. Кроме Лукаса. Его и след простыл.

– Какого… – Кейд подбегает.

Дилан улыбается.

– Привет!

– Что ты там делала? – Мэдок и все остальные следуют за ним, брови моих братьев искажены раздражением.

Но Хантер пробирается мимо отца и вскакивает на стол.

– Я не знал, что там такое есть! Дай посмотреть!

Кейд, Дилан и Хоук мчатся к нему, а я спрыгиваю в сторону.

– Мы снесём это, чтобы расширить пространство, – говорит Джекс своим братьям. – Там ярды балок.

Мэдок заглядывает в отверстие.

– Я думал, может, там второй уровень или что–то такое.

Джекс качает головой.

– Просто пустое пространство.

– Кто разрешил тебе там играть?

Я поднимаю глаза на Джареда. Его голос резкий.

Прежде чем я успеваю ответить, Дилан заступается:

– Пап, оставь её в покое.

– Ты знаешь, насколько эти доски тонкие? – ворчит на меня Мэдок. – Что, если бы ты упала?

– Тогда бы я поранилась, – указываю я. – И папа обвинил бы вас.

Мэдок делает шаг вперёд.

– Ах ты маленькая…

Джекс оттягивает его назад, зажимая рукой рот.

Дилан хихикает, а я закусываю губу. Не верю, что это сказала.

– Дай мне залезть! – орёт Хоук, пока Хантер проталкивает Кейда в отверстие.

– Я хочу посмотреть следующим, – говорит Хантер.

Но Дилан хватает меня за руку, и мы бежим, пока Джекс хватает близнецов за пояс джинсов.

– Эй вы, сюда.

Мы с Дилан вылетаем на крыльцо и сбегаем по ступенькам.

Я сделала это. Я не сдалась!

– Теперь Кейд должен стащить ключи, – хвастается Дилан.

Для него это, к сожалению, не составит труда. Но признаю, приятно видеть его проигравшим. Он никогда не проигрывает. Особенно мне.

Озеро рябит под лёгким ветерком, и я замечаю на пляже порванную футболку Лукаса. Дилан бежит к маме, которая сидит на песке и качает на коленях Джеймса, её младшего братика.

А где Лукас? Я иду по пирсу, вглядываясь в воду, потом поворачиваю голову влево–вправо, осматривая берег. Хочу сказать ему, что победила.

Конечно, это значит, что мне всё равно придётся ехать на квадроцикле, что отстойно.

Скинув кроссовки, я сажусь на пирс и опускаю ноги в воду. Вглядываюсь в остров посреди озера. Он, пожалуй, немного меньше футбольного поля, зарос деревьями, а по склонам разбросаны крупные валуны. С одной стороны есть утёс, с которого можно прыгать в воду, и я даже слышала, что где–то там есть маленькая пещера. На берегу стоит каноэ. Лукас отправился туда?

Но тут звонит телефон, и я оглядываюсь, видя вдалеке пару человек на парковке. Я щурюсь от солнца, прикрываю ладонью бровь, чтобы разглядеть. Лукас?

И следующее, что я помню, – что–то хватает меня за лодыжки, дёргает, и я лечу вперёд с пирса. Ай! Сердце прыгает к горлу, заглушая крик, прежде чем я ударяюсь о воду. Я барахтаюсь, кричу, но изо рта вырываются лишь пузыри под поверхностью.

Я бью ногами, но меня тащат назад и быстро вытаскивают наверх.

Я кашляю и фыркаю, пока Лукас держит меня за плечи.

– Ты большой… – я ловлю дыхание. …мерзавец.

Он прижимает палец к губам.

– Тсс…

Я вытираю воду с глаз. Мы оба пригнулись, скрытые под пирсом. Он смотрит вверх, сам промокший насквозь.

– Это было не смешно, – шепчу я с возмущением.

Его голос едва слышен.

– Немного смешно.

По пирсу раздаются шаги, и он замирает.

Я тоже.

– Что? – беззвучно спрашиваю я.

Но он снова жестом говорит: «Тсс».

Мы что, снова играем в прятки?

Пирс скрипит под шагами, и мне кажется, я вижу через щели в досках две фигуры. Может, это Мэдок и Джаред?

Они ничего не говорят, и я пытаюсь подвинуться, чтобы рассмотреть поближе, но Лукас не отпускает меня. Я смотрю на него, на его золотистые волосы и длинные ресницы над голубыми глазами.

Их там двое. И нас двое. Пара.

Наконец, они уходят, но Лукас ждёт ещё минуту или около того. В конце концов он отпускает меня и выплывает из–под пирса спиной вперед.

– Пока, аллигатор.

Мои волосы прилипли к щекам.

– Ненавижу тебя, – ворчу я.

Он широко улыбается.

– Но сегодня вечером у Мэдока ты готовишь мне пиццу, да?

– Да.

Но я дуюсь, не уверенная, зла ли я на него за то, что он намочил мою одежду, или за то, что никогда по–настоящему на него не злюсь.

Он сияет. Он обожает мою пиццу.

Жаль, что мы не можем играть в прятки командой, но…

У нас больше не будет такого шанса.

Через год его не станет.

Он уедет из города. Не будет писать. Не будет звонить.

Он вырос, а я – нет. Наверное, мы всё–таки не были парой.