Глава 24. Лукас

Каждый раз, когда она выдыхает, я вдыхаю ее.

Спрятавшись в доме ее родителей, я прижимаю ее к стене душевой кабины и целую в губы.

Я не могу остановиться. Глотаю, пробую на вкус, вдыхаю, пожираю…

Нам стоило вернуться к ней, но я хотел в большую душевую кабину. И на большую кровать в гостевой комнате.

Я кусаю ее за нижнюю губу, и мой член снова встает от желания. Такое ощущение, что я не трахался лет десять.

Двадцать тысяч вдохов…

Я уже не помню, сколько часов осталось до того, как Хьюго начнет действовать.

Схватив ее за задницу, я слышу, как она всхлипывает, когда я поднимаю ее и обхватываю ее бедрами свою талию.

Солнце еще не встало. Когда рассветет, я займусь делами. А до тех пор…

Я наклоняюсь и впиваюсь зубами в ее нежную плоть, ее сосок касается моей щеки.

– Мне нужно поесть, – стонет она.

Но затем она давит мне на плечо, приподнимаясь выше, и подносит сосок к моим губам. Я втягиваю его в рот, лаская языком, пока горячая вода омывает нас.

– Боже, что я наделал? – выдыхаю я.

Впиваясь в нее пальцами, я целую ее грудь, шею, челюсть, а затем губы, изнывая от желания снова оказаться внутри нее.

Простит ли меня ее семья, если я скажу им, что люблю ее?

А я люблю?

Она дрожит.

– Ты дал мне только то, о чем я умоляла, – отвечает она, читая мои мысли.

Она оставляет невесомый поцелуй на моей щеке. Потом еще один, повыше.

– Я могла бы развлекаться с любым другим парнем, – дразнит она, – но мои братья не захотели бы, чтобы ты это допустил. Ты увидел свой долг и сделал все сам.

Я не могу скрыть веселья, чувствуя, как ее губы тоже расплываются в улыбке, когда она целует меня.

– Да, я не сомневаюсь, что они увидят это именно так.

Ага, чувак. Ей это было нужно. Либо я, либо они. Я позаботился об этом.

Но она парирует:

– Они увидят это по–моему. – Она наклоняется к моему уху. – Я однажды сказала тебе, что выберу кого–то, кто понравится моим братьям.

И тот день в летнем лагере, когда она пряталась на чердаке, снова всплывает в памяти.

Боже мой.

Я отстраняюсь, глядя ей прямо в глаза.

– О, ты маленькая нахалка.

Я отказываюсь верить, что она планировала это, но…

Она знала, что принадлежит мне, в то первое утро в пекарне. Было бы все так же, если бы я остался восемь лет назад? Испытывал бы я такое же влечение к ней – такое же собственническое чувство – если бы мы были просто друзьями, и я наблюдал бы, как мужчины хотят ее, когда она становится женщиной?

Мы целуемся раз. Потом снова, глядя друг другу в глаза, пока движемся, дышим и касаемся.

Люблю ли я ее? Или она для меня просто место, где можно спрятаться?

Я смотрю в ее прекрасное лицо и хочу большего. Это единственное, в чем я уверен.

Думаю, она тоже этого хочет. Я знаю, она говорила, что хочет, чтобы я был с ней в ее первый раз. Чтобы я показал ей, как кончать с кем–то, но…

Она смотрит мне в глаза, и я приоткрываю губы. Нам обоим нужно что–то сказать. Я хочу, чтобы она знала, что мне больше никто не нужен.

Вместо этого мы снова целуемся, крепко обнимая друг друга и не считая секунд и вздохов. Что будет дальше? Я не могу думать об этом прямо сейчас.

Я провожу губами по её губам.

– Я никогда не делал этого трижды за один вечер.

– Мы сделали это только дважды.

Я беру ее руку и провожу ею вниз по своему телу, прижимаясь своим твердым членом к ее ладони.

Ее грудь наполняется воздухом, а лицо озаряется восторгом.

– Каково это? – спрашивает она. – Я имею в виду, внутри него?

Внутри моего члена?

Я чуть не смеюсь. Вопросы, вопросы, вопросы… Иссякнет ли когда–нибудь её любопытство? Я хотел бы это выяснить.

– А каково это – быть внутри меня? – шепчет она мне в губы.

Я не отвечаю ей словами. Скользя внутри нее, я двигаюсь вперед и назад, ее влажное тепло обволакивает меня так плотно, что я закрываю глаза, и блаженство разливается от паха по всему телу.

Я говорю ей об этом всем своим видом. Тем, как дрожит моё тело от того, насколько теплое и жадное её нутро.

Она не останавливает меня. Только откидывает голову назад и стонет, вращая бедрами в такт моим движениям.

– Что нам делать, если мои родители вернутся домой? – всхлипывает она.

Но я целую ее в губы и в лоб.

– Тсс. – Я дрожу. – Хватит вопросов.

Думаю, у меня осталось всего около тринадцати тысяч вдохов.

Каждый из них – для нее.

***

Спустя несколько часов я отпускаю ее, чтобы она пошла в «Глазурь». Мне хотелось провести с ней весь день, но больше всего на свете мне нужно, чтобы она была в безопасности.

Я начинаю приводить свои дела в порядок на случай, если сегодня вечером все пойдет прахом.

Парадный китель, фуражка и фотография отца в рамке лежат в отдельной коробке. Я закрываю крышку и задвигаю ее в угол одной из кладовок Мэдока в подвале.

Я ставлю сверху коробки, которые уже здесь были, и отхожу, отряхивая руки о штаны.

Желудок ноет от голода, но видения того, как я нес ее в кровать всего два часа назад – не спать – уже заставляют мое тело скучать по ней сильнее, чем по еде. Бедняжка не отдохнула ни минуты, прежде чем ей пришлось бежать на работу.

Выходя из комнаты, я запечатлеваю картину в памяти, выключаю свет и закрываю дверь. Если я расскажу Мэдоку и полиции правду, мне нужно сдать Дрю. Пришло время выманить его.

Я отпускаю ручку, запоминая гладкое ощущение. Кто откроет эту комнату следующим? Кейд? Фэллон? Может, дверь не откроют еще год. Не думаю, что им часто нужно перебирать старые чемоданы и ежегодники. Но, по крайней мере, вещи моего отца в безопасности и рядом с людьми, которых я люблю.

Я иду по коридору, мимо винного погреба Мэдока и ванной, выходя в главную комнату подвала. Медленно кружась, я осматриваю кожаный диван, бар длиной на десять стульев и пианино. Здесь Мэдок учил меня играть в бильярд, когда мне было четырнадцать. Здесь я помогал Фэллон строить дом с привидениями на Хэллоуин для детей, когда они были маленькими. Здесь я впервые напился. До сих пор не думаю, что Мэдок знает об этом.

Не знаю, почему я чувствую, что прощаюсь, но на протяжении жизни я бывал в комнатах, в которые больше никогда не войду. Я видел людей, чьи пути я больше не пересеку. Есть фильмы, которые я смотрел в последний раз, и песни, которые я больше никогда не услышу, и еда, которую жизнь больше не даст мне шанса попробовать. Когда–нибудь я буду говорить с Мэдоком и даже не пойму, что это последний раз. Может, сегодня тот самый день.

Руки дрожат, я делаю еще один медленный круг, слыша музыку в памяти и чувствуя холод пивной банки на губах той летней ночью десять лет назад, когда я думал, что жизнь не может стать лучше.

Я чувствовал себя хуже всего в своей жизни в этом городе. И я также чувствовал себя лучше всего. Блять, я люблю их.

Покидая пустой дом – Мэдок и Фэллон на работе, дети в лагере, – я опускаю стекла в машине Джареда и еду. Чем дальше я удаляюсь от дома, тем сильнее колотится мое сердце.

В этот тихий летний день воздух по–прежнему наполняют звуки фейерверков. В магазинах кипит жизнь, в JT Racing открыты обе двери гаража, куда заезжают и откуда выезжают машины, а в общественном бассейне толпятся семьи, пытающиеся спастись от жары.

Что бы я делал сегодня, если бы мне не нужно было беспокоиться о Хьюго Наварре или Дрю Ривзе? Я слегка улыбаюсь, представляя, как помогаю Джексу в Фоллзтауне, или Джульетте в лагере, или работаю над новым домом Куинн. Работы непочатый край. Нужно выровнять полы и заделать гипсокартоном стены, но я знаю, что, как только я вскрою стены, я увижу электропроводку и водопроводные трубы, которые нужно починить в первую очередь. Может, Мэдок бы мне помогал? И Лэнс? Пиво, смех и друзья.

Поднимаясь по Лейк–Лейн, я замечаю в конце грунтовой дороги припаркованную машину с табличкой «Продается» на лобовом стекле. Я резко торможу, останавливаюсь, кладу руку на спинку сиденья и, сдавая назад, оглядываюсь.

«Jeep Wrangler». Наверное, 2006 или 2007 года. Старше, чем мне хотелось бы, но намного дешевле новой машины. Надеюсь, она не устроит скандал из–за того, что я трачу на нее деньги.

Она белая, с мягким верхом и небольшой ржавчиной, но шины, судя по виду, новые. Семь тысяч или торг.

Переключаю «Босса» на передачу, жму на газ и мчусь прочь из города. Жар поднимается от асфальта, воздух пахнет смолой и горячей кожей, но я даже не включаю кондиционер – ветер слишком хорош. Еще минуту я наслаждаюсь мыслью просто схватить Куинн и умчаться. Прочь из города до конца дня, туда, где не нужно быть настороже или бояться, что нас кто–то увидит.

Но вскоре я вижу слева знак «Въезд запрещен». Это съезд для водителей, едущих по параллельному шоссе с другой стороны деревьев. Они пользуются им, чтобы выехать на мое шоссе и перестроиться на встречную полосу. Я резко выворачиваю руль влево, чувствуя, как к горлу подступает ком. В любой момент может появиться машина, которая поедет прямо на меня, но я быстро сворачиваю направо, на заросшую гравийную дорожку, на которой едва может поместиться машина.

Это не занимает много времени. Ветки бьют по окнам, когда впереди появляется припаркованный грузовик Фэрроу. Я подъезжаю к нему сзади.

Выходя, я смотрю на черный каменный железнодорожный туннель, выступающий из скалы, и ничего, кроме звуков далекого водопада и ветра в деревьях вокруг меня.

Фэрроу прислонился к стене и курит сигарету, но я не подхожу к нему. Опустив взгляд, я замечаю одинокий округлый серый камень у подножия стены. Он немного светлее и окружен другими камнями и известковым раствором.

У меня внутри все падает, когда я смотрю вниз на почву. Ровная, с сорняками, как любой другой клочок земли.

– Ты смог организовать захоронение? – спрашиваю я.

Фэрроу встает рядом со мной.

– Без проблем.

Я тянусь к лопате в его руке, видя на земле холщовую сумку, которую просил.

– Спасибо.

Но он подхватывает лопату обеими руками и втыкает ее в землю.

– Что ты делаешь?

Он качает головой.

– Успокойся, это не первый раз.

Нет. Я вырываю у него инструмент.

– Я могу это сделать, – цедит он.

Я не уверен, в чем его мотив.

– Это моя ответственность. – Я отхожу на пару футов. – Фэллон бы этого не хотела, и я не верю, что Киарану это понравилось бы.

Если бы она знала, кто он такой, она бы вообще не хотела, чтобы он в это вмешивался.

Врезаясь лопатой в землю, я вытаскиваю ком почвы и отбрасываю его в сторону.

– Тебе стоит подождать до темноты, – предупреждает меня Фэрроу.

Но я могу не успеть.

– Я делаю это сейчас.

Прежде чем забыть, я достаю сложенный конверт из заднего кармана и протягиваю ему.

– На похороны, когда придет время.

А затем я отпускаю его. Мне нужно побыть одному.

Я продолжаю копать, вдавливая лопату ногой и сжимая челюсть, чтобы сдержать тошноту, потому что рано или поздно лопата ударит о кость. Я морщусь каждый раз, когда лопата вгрызается в землю, в ожидании этого.

Боль той ночи возвращается, и я пытаюсь отогнать ее и продолжать, но знаю, что заслужил это. Я в долгу перед ним.

Подбородок дрожит.

– Прости, – бормочу я Дэвиду Миллеру. – Прости, что оставил тебя здесь.

***

Я не сводил глаз с груди Миллера, желая, чтобы она начала двигаться. Пожалуйста.

Моя грудь сотрясалась, пока я стоял на коленях рядом с ним, в грязи, не моргая.

– Если тебе станет легче, – сказал Дрю, приседая рядом со мной, – он пытался предложить мне свою девушку, чтобы отработать долг.

Тридцатидвухлетний мужчина на земле лежал с полуоткрытыми глазами.

– В смысле, – продолжил Дрю, – я все равно ее трахну, конечно, но…

Я взвыл, бросился на Дрю и вцепился ему в горло.

– Ты кусок дерьма! – кричал я, обрушивая кулак на его лицо, как молот. – Ты паршивый, гребаный кусок дерьма. – Я навис над ним. – Ненавижу тебя!

Слезы застилали мне глаза, и я прижимал его к земле. Улыбка тронула его губы, даже когда я душил его.

Его парни схватили меня, оттаскивая.

Но горе пересилило гнев – боль, сожаление и страх – и все поднялось из желудка. Меня вырвало на берегу пруда.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет…

Один раз, потом второй, меня вырвало, и я желал умереть.

Или просто проснуться.

Пожалуйста, дай мне проснуться.

Я тихо рыдал. Жизнь, которая у меня была десять минут назад, казалась сном по сравнению с тем, во что я добровольно ввязался за такое же короткое время. Я качал головой.

– Я был уверен, что ты первый сбежишь с корабля, – задумчиво сказал Дрю, вставая и отряхиваясь. – Все твои папочки – прекрасные, добропорядочные госслужащие – я был уверен, что у тебя будет непоколебимый характер.

Папочки.

Мэдок, Джаред, Джекс… Мой отец. Почему я не послушался его?

– Но ты не сбежал. – Я услышал, как щелкнула его зажигалка, когда он закурил сигарету. – Это у Лэнса был характер. Ты знал, что что–то не так, но если у тебя не хватает смелости уйти, то какая разница?

Я зажмурился от стыда. Почему я не ушел с Лэнсом?

– Тебе нравится Грин–стрит, – сказал мне Дрю. – Больше, чем следовало бы. Когда я выбирал вас двоих, я никогда не думал, что ты останешься последним.

Я вытер рот рукавом пиджака.

– Спасибо, что купил здание. – Его голос сдерживал ликование. – К счастью, Лэнс был достаточно глуп, чтобы поверить, что это была его идея.

Сердце остановилось, осознание накрыло. Блять…

– Жаль, что не сработало, – сказал он мне. – Это сделало бы все проще. Женщины любят тебя.

– Моя мама считает, что он хороший пример для подражания, – пошутил его приятель Макканн.

Я смотрел на Дэвида Миллера – бандита, наркомана и обузу для всех вокруг. Но ему нравился запах хорошего костра, он коллекционировал старые радиоприемники, и завтра он мог бы проснуться и стать тем, кем хотел. Он не заслужил этого.

– Он был хорошим примером для подражания, – ответил Дрю Макканну. – Пока не убил Миллера.

Я сжал кулаки.

– Я бы не поверил, если бы не видел своими глазами, – передразнил его другой приспешник, Карло Шилд.

За ним последовал третий, Льюксон.

– Мы пытались тебя остановить.

Они просто, блять, подыгрывали новой истории, пока вокруг меня сжимались стены.

Они подставляли меня.

– Мы просто не смогли удержать тебя от того, чтобы ты причинил ему боль, – добавил Шилд.

Схватив свой телефон с поваленного ствола дерева, где мы их оставили, я повернулся к Дрю.

– Попробуй, – выпалил я. – У меня постоянное место за обеденными столами двух лучших адвокатов в штате.

Мэдок, может, и был немного талантливее своего отца, но у Джейсона Карутерса за тридцать пять лет появилось больше влиятельных друзей.

Но Дрю просто покачал головой, глядя на меня.

– А у меня есть пятьдесят человек, готовых поклясться, что Миллер был не единственной твоей жертвой, – парировал он.

– Ты также торговал наркотиками, – вставил Льюксон, косясь на меня.

– И шлюхами, – добавил Шилд, с грустной складкой меж бровей. – Ты заставил тех бедных молодых девушек выйти на панель.

О, пошел ты. Я ничего такого не делал.

– Делайте что хотите, – прорычал я, открывая телефон и набирая номер. – Я сделаю то, что должен.

Прижимая трубку к уху, я смотрел на них, готовый отразить нападение, если они бросятся на меня.

На звонок ответили.

– Полицейский департамент Шелбурн–Фоллз, – ответила женщина.

Я открыл рот, но не успел ничего сказать, потому что вмешался Дрю.

– И я даже слышал, что его главными клиентами были кое–какие прекрасные, «добропорядочные госслужащие», – промурлыкал он своим ребятам, рассказывая очередную ложь обо мне.

Мои клиенты?

– Алло? – переспросил офицер по телефону.

Прекрасные, добропорядочные госслужащие. Он имел в виду Мэдока?

И тут до меня дошло. Он не просто подставлял меня. Он угрожал моей семье.

Моя рука опустилась от уха, и я завершил звонок.

Дрю приблизился.

– Ты сам виноват, – сказал он. – Не стоило пытаться меня остановить. Мы могли бы быть партнерами. Семьей.

Пока он не убил бы меня, он имеет в виду? Это был лишь вопрос времени.

– Но все же… – Он забрал мой телефон и засунул во внутренний карман пиджака. – Я всегда буду тебя защищать. Мы вместе избавимся от тела мистера Миллера, ты поедешь домой, и мы никогда больше не заговорим о сегодняшней ночи или Грин–стрит.

Его парни начали тащить тело обратно на траву, за которой были припаркованы их машины.

– Мне не интересен Фоллз, – объяснил Дрю, встречая мой взгляд. – Мне нравится хороший чистый городок, в котором можно работать и, может быть, когда–нибудь обзавестись женой. Мэдок может остаться. Пока что. Но ты больше никогда не перейдешь реку, а когда мы встретимся, будь любезен, не груби мне, когда я буду проходить мимо.

Как будто это так просто, да? Просто живи дальше, и проси других вкладывать в тебя свою любовь и дружбу, когда он в любой момент может перевернуть мою жизнь вверх дном и заодно разрушить их?

Не говоря уже о том, чтобы оставить человека в какой–то одинокой могиле без всяких объяснений для тех, кто его любил?

Он поправил мой мокрый воротник, и я оттолкнул его руки.

– Если ты расскажешь Карутерсам – или кому–то еще, – предупредил он, взглянув на уносимое тело, – что ж, я способен и на большее. Просто чтобы ты знал.

***

Столько раз я почти нарушал молчание. Моя мама знала, что что–то не так, и все остальные тоже. Они думали, что дело в девушке. Может, мне изменили или я кого–то обрюхатил. Джекс однажды даже спросил меня, не играю ли я в азартные игры. Я рассмеялся. Если бы.

Я говорил себе, что боюсь за семью, и того, что он может им сделать. Что в наши дни даже обвинения принимают за правду. Пятно слуха могло разрушить карьеру Мэдока.

Я волновался об их безопасности и о связи Куинн со мной. Что, если бы я был с ней, учил ее водить или забирал из школы, и мы столкнулись бы с Дрю? Я могу только представить, что бы он попытался с ней сделать, если бы заполучил Мэдока или ее отца под свой контроль.

Но правда была в том, что мне было просто стыдно. Противно от себя за то, что был глуп. За то, что был эгоистичным и жадным до чего–то своего, когда у меня уже было так много. Даже если я чувствовал, что не хочу пятнать будущее Мэдока трупом, который помог закопать, я должен был остаться и защищать их. Я должен был найти способ все исправить, даже если бы это заняло годы. Даже если бы меня тошнило от этого каждый день.

Я сбежал, чтобы спрятаться. Чтобы притворяться, что Шелбурн–Фоллз и Уэстона не существует.

Лопата ударяется обо что–то твердое, ее наконечник скрежещет по жесткому камню. Но я знаю, что это не камень. Меня охватывает тошнота, ощущение сырого, пористого материала передается через черенок в руку.

Я сжимаю челюсть и закрываю глаза. О, Господи.

Я сжимаю лопату; дни, годы и снежные бури, бушевавшие здесь, проносятся в голове, пока он исчезал под землей.

Закусив внутреннюю сторону щеки, я откидываю лопату назад, срезая почву и откапывая его кости.

Я знаю, что должен оставить все полиции, но если Хьюго доберется до Дэвида Миллера, его тело может исчезнуть навсегда. Или просто до тех пор, пока Дрю не решит, что сейчас самое подходящее время – может быть, через два года или через десять лет – использовать это против нас с Мэдоком.

Я могу попасть в тюрьму, и сейчас меня это не пугает, потому что я больше не могу с этим жить. Главное, чтобы я забрал с собой Дрю Ривза и увел его подальше от всех, кого я люблю, как и должен была сделать с самого начала.

Влажная почва легко поддается, и я осторожно разгребаю землю рукой в перчатке. Сжимая в пальцах один предмет за другим, я складываю их в открытый холщовый мешок, и слезы сами собой текут по моему лицу. Фрагменты одежды болтаются, и меня трясет от желания вырвать. Я делаю глубокий вдох и зажмуриваюсь, когда нащупываю череп.

– Прости, – снова бормочу я, укладывая его в сумку. Прости, что ты так закончил. Прости, что я бросил вызов Дрю. Прости, что не предвидел этого. Прости, что помог спрятать тебя здесь.

И прости, что молчал слишком долго.

Фэрроу возвращается к железнодорожному туннелю в мгновение ока, и я заворачиваю кости в сумку, позволяя ему положить ее в кузов его грузовика, а сам забираю у него другой маленький конверт.

– Ты уверен, что у него не было семьи?

Фэрроу забирает у меня лопату.

– Да, я перепроверил. А его девушка уехала из города много лет назад со своим мужем.

– Скажи им, чтобы готовили могилу и надгробие. – Я начинаю уходить. – Но пока не хороните его.

Полиция захочет увидеть останки.

Доставая ключи, я иду к машине и открываю дверь. Останавливаюсь и снова поворачиваюсь к Фэрроу.

– Я знаю, ты хочешь Грин–стрит, – объясняю я, – но я не могу тебе ее отдать.

Мне просто нужно прояснить это.

Он просто захлопывает задний борт, пожимая плечами.

– Тогда не отдавай. Я сам ее возьму.

Боже, надеюсь, у меня никогда не будет детей. Или, по крайней мере, сыновей. Он такой чертовски раздражающий.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я, не ожидая ответа. – Тебе это не нужно.

У него любящая, успешная семья со связями. Если он решит дать им о себе знать. Теперь я знаю, насколько это ценно и как глупо этим рисковать. Люди, у которых на самом деле нет выбора, завидовали бы ему.

Я начинаю садиться в машину, когда слышу его голос за спиной.

– Моя мама была мимолетной интрижкой Киарана двадцать лет назад, – окликает он. – Она боялась, что он заберет меня – или нас обоих, если узнает обо мне, – и не знала, как притворяться кем–то другим.

Я оглядываюсь на него.

– Она не хотела быть богатой или жить где–то еще, – продолжает он. – Она не хотела, чтобы меня соблазнили его деньги и частные школы, поэтому оставила меня себе. – Он замолкает. – Я тоже искал семью. Как и ты.

Значит, мы оба потеряли отцов, в каком–то смысле. Я сделал то же, что и он. У меня было все, но меня тянуло к тому, что мне было не нужно. А он получил то, что никогда не захочет потерять.

– Грин–стрит все еще такая же, какой ты пытался ее сделать, – указывает он. – Хотя бы отчасти.

Он нашел там семью.

У него есть люди, о которых он там заботится, а может, и весь город, но я почти благодарен услышать, что все было не зря. Что там есть что–то хорошее.

Мы оставляем неглубокую могилу открытой, обнаженной, для полиции, когда придет время. Возвращаясь в город на своих машинах, я еду дальше к пекарне Куинн, глядя, как Фэрроу пролетает мимо, направляясь в Уэстон.

Держа глаза открытыми, я высматриваю Хьюго. Ривза. Кровь закипает, волосы на руках встают дыбом. Если Хьюго сдержит слово, он придет сегодня вечером.

Паркуясь у обочины, я вижу ее внутри, через окно в двери на кухню.

У Хьюго нет этих костей сейчас, но это не остановит его от разборок со мной. Мне нужно время, чтобы выманить Дрю. Пока это не случится, Куинн будет со мной, когда стемнеет.

Она двигается между столиками, направляясь к кухне, и я следую за ней, в переулок.

После двух стуков дверь открывается. Она смотрит на меня снизу вверх с растрепанным хвостом, раскрасневшимися щеками и губами, похожими на розовую жвачку. И вместо того чтобы отчитать ее за то, что открыла, не спросив кто стучал, я захожу внутрь и подхватываю ее на руки, целуя, пока дверь закрывается за нами.

Обхватывая руками ее бедра, я запрокидываю голову, позволяя ей полностью контролировать ситуацию.

– Как ты себя чувствуешь, без сна? – спрашиваю я. Она смотрит на меня ясным взглядом и целует так, будто совсем не устала.

– Я чувствую себя хорошо. Как будто под кайфом.

Честно говоря, я чувствую себя иначе. Груз лежит на плечах, и я мог бы спать год, но я не заслуживаю отдыха. Если бы я мог просто обнимать ее еще одну ночь…

Я ставлю ее обратно на ноги.

– У меня есть подарок.

– Номер семь?

Я приподнимаю бровь, вспоминая, что значил седьмой пункт в ее списке желаний на день рождения.

Вместо этого я достаю конверт с документами и ключи от машины, которые Фэрроу раздобыл, пока я был у туннеля.

Протягивая ей ключи, я указываю на Хай–стрит.

– Она старая, но с характером.

Она берет ключи с растерянным видом. Взяв ее за руку, я веду ее к выходу из магазина, где на обочине стоит старый джип. Фэрроу попросил владельца оставить его здесь, а потом отвез его домой, а сам вернулся ко мне в туннель.

Она переводит взгляд с ключей на машину.

– Ты купил мне машину?

Меня не беспокоит, что она не улыбается. Даже если она не будет ею пользоваться, мне нужно, чтобы у нее был выбор.

– Просто для начала, – говорю я ей, обхватывая ее лицо ладонями. – Тебе нужен транспорт для работы, и ты не можешь ездить на велосипеде туда–обратно в Уэстон по ночам. Я ставлю точку.

Она склоняет голову набок.

– О, правда?

Я целую ее в губы.

– Будь умницей и садись за руль. – Я поворачиваюсь, чтобы снова уйти через кухню. – Или я не подарю тебе сегодня седьмой пункт из твоего списка.

Она, может, и не помнит, что это за пункт, но я помню. «Надеть ошейник».

Я хочу быть максимально нежным с самым дорогим человеком в своей жизни, но... Я могу делать то, что она хочет, и при этом быть мучительно нежным.

И я не волнуюсь за машину. Как только она поймет, насколько легче станет жизнь с транспортом, она будет на ней ездить.

– Ты куда? – окликает она.

Я оглядываюсь.

– В зоомагазин.

Я снова смотрю вперед, прежде чем замечаю ее улыбку, но я знаю, что она есть. Номер семь требует реквизита.

Перевод канала: t.me/thesilentbookclub