Глава 16. Хантер

На следующее утро я выхожу из ванной в спортивных штанах и вытираю полотенцем мокрые волосы.

Один.

Я был уверен, что она придёт прошлой ночью.

Думал, она прокрадётся в мою спальню через полчаса, не в силах заснуть, потому что будет слишком возбуждена.

Но нет. После всего этого она просто легла спать, и ей больше ничего не понадобилось. В отличие от меня. Мне потребовалась целая вечность, чтобы наконец провалиться в сон, особенно потому, что я просто хотел поскорее заснуть, чтобы проснуться от того, как она перелезает через меня, чтобы добраться до своего вибратора под моей подушкой.

Не то чтобы я злился. Просто... разочарован. Наверное, вибратор оказался не лучше её пальцев, потому что я проснулся двадцать минут назад один.

Или, может, она теперь чувствует себя неловко после всего произошедшего. Я пёк с ней печенье. Ходил с ней на уроки плавания. Делил с ней огромный крендель на ярмарке. Возможно, мне не следовало кончать на неё. Это, наверное, было слишком.

Но это было как безумие. Боже, она была так горяча. И мне до сих пор нравится, как мы играем. Неважно, как это меняется.

– Ты в порядке? – спрашивает кто–то.

Я резко поднимаю голову, и сердце пропускает удар. Я смотрю на Хоука, который стоит прямо передо мной на площадке второго этажа в таунхаусе моего деда.

– Чувак, какого чёрта? – вырывается у меня, и я опускаю руку. – Ты меня напугал.

Я понимаю, что брови у меня сведены, и, наверное, я выглядел страдальцем, когда вышел из ванной, потому что умираю от желания к Дилан.

Я меняю выражение лица; жар душит меня, словно он мог прочесть мои мысли. Дилан приходится ему настоящей кузиной, а Хоук – он как Джекс. Они знают всё, и ты не понимаешь, как они об этом узнают.

Зачем он здесь?

– Как ты попал внутрь? – спрашиваю я, смотря вниз в поисках Бунтарей, но не вижу ни Фэрроу, ни кого–либо ещё.

– Секретный вход, – говорит он. – В доме Дилан по соседству он тоже есть.

Секретный вход? Я спускаюсь по лестнице, заставляя его следовать за мной.

– Откуда ты это знаешь? Я сам этого не знаю.

Он не отвечает, и мы заходим в столовую. Я бросаю полотенце на стол и оглядываюсь.

– Где он? – спрашиваю я.

Он лишь полуулыбается.

– Спроси Дилан, – говорит он. – Если она захочет, чтобы ты знал, она сама тебе расскажет.

– Ну, теперь я точно хочу знать, – рявкаю я. – Мне не нужен отряд Пиратов, вторгающихся в мой дом посреди ночи.

– Если я скажу тебе, ты его запечатаешь, а Дилан может понадобиться проникнуть внутрь ради своей безопасности.

Что?

– Или выбраться наружу ради своей безопасности, – добавляет он.

Я поднимаю бровь.

Но он прав. Я запечатаю его. Не хочу, чтобы мой брат или его команда узнали и проникли внутрь. Хоук расскажет мне, как только Неделя соперничества закончится.

– Так в чём дело? – спрашиваю я, подходя к окну и отодвигая занавеску. Надеюсь, он догадался спрятать машину.

Но всё, что я вижу, – это Констин, прислонившийся к своему мотоциклу перед домом Дилан.

– Я так понимаю, ты был в «Глазури» позавчера вечером? – заявляет Хоук, разглядывая книги, набитые в старом серванте для фарфора.

– Ты имеешь в виду, когда Дилан исчезла сквозь стену?

– Через зеркало, – поправляет он. – Пожалуйста, держи это при себе, ладно?

– Ты думал, я расскажу об этом Бунтарям?

Я никогда не поставлю под угрозу дела Куинн или безопасность своей семьи. И, конечно, не стал бы никому рассказывать, как бы я им ни доверял, прежде чем обсудить это с Дилан.

Я отпускаю занавеску и поворачиваюсь к нему.

– Так что, только наша семья знает об этом?

– Некоторые Пираты тоже.

– Но я – нет?

– Чувак, мы бы рассказали тебе, – парирует он, – но это не совсем та информация, которую можно просто взять и выложить по телефону человеку, которого ты не видел почти год.

Или тому, кто играет в футбол за школу соперников.

– Ладно, – соглашаюсь я, – и, возможно, я бы в итоге рассказал Фэрроу.

– Нет, чёрт, пожалуйста, не делай этого.

По тому, как его лицо искажается от отвращения, я понимаю, что он невысокого мнения о Фэрроу Келли. Я тихо смеюсь, потому что Фэрроу, думаю, никогда не отойдёт далеко, и Хоуку придётся иметь с ним дело больше, чем он пока осознаёт. Я бросаю взгляд на татуировку «Грин–стрит» на шее Хоука, которую, как я узнал, он сделал только для того, чтобы ему без лишних проблем отдали Аро.

– Мы вернёмся к этому разговору в другой раз, – говорю я.

Он достаёт с моей полки книгу, показывая «Алгоритмы для жизни».

– Можно одолжить?

– Конечно.

Всё равно она принадлежит его отцу.

– Так что там? – спрашиваю я. – За зеркалом.

– Комнаты, – он листает книгу. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Но это связано с историей соседнего дома.

Интересно, насколько эта история правдива. Все так шумели по поводу того, что Дилан живёт там, что я не спал почти всю её первую ночь, сторожа дом, но прошла уже почти неделя, и я не увидел никаких призраков.

Но у каждой истории есть начало, а идея потайных комнат между Ривертауном и пекарней Куинн интригует.

– Расскажешь мне после игры, – говорю я ему.

Сейчас мне нужно сосредоточиться.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит он, подходя ближе. – Я скучал по тебе.

– Да, я тоже по тебе скучал. Мне нравится Аро.

По его лицу расплывается улыбка, и его голубые, как лазурь, глаза наполняются чем–то, чего я в них раньше никогда не видел.

Он влюблён.

– А как насчёт тебя? – Он указывает подбородком в мою сторону. – Что, чёрт возьми, происходило на той фотографии, где вы с Дилан в полотенцах?

Я уже собираюсь сказать ему, что не буду это обсуждать, но сверху что–то падает. Мы оба смотрим на потолок.

Это моя комната.

На его лице появляется понимающее выражение.

– Может, твоим родителям стоит знать, что тебе требуется не меньше присмотра взрослых, чем Кейду?

Я подбираю полотенце и сминаю его в комок.

– Не шантажируй меня. – Я швыряю полотенце ему в грудь, будто баскетбольный мяч. – Дедушка подберёт тебе пару цементных ботинок.

Я ухожу по направлению к лестнице.

Он кричит мне вслед:

– Да брось, Киаран мне практически как дедушка. Он обожает моего отца. Больше, чем твоего!

Я едва сдерживаю смех, пока поднимаюсь по ступенькам. Наверное, это правда. Отец моей мамы постоянно вступает с моим отцом в споры. Но, думаю, Киаран понимает, что его дочь не могла найти мужа лучше. Никто не мог.

Я открываю дверь в свою комнату и вижу, как Дилан замерла, наполовину заползшая на мою кровать. Она одета в футболку и шорты для сна и тянется рукой под мою подушку.

Я закрываю дверь и подбегаю к ней, хватая вибратор прежде, чем она успевает до него дотянуться.

– Нет, нет, нет. – Я отвожу его от неё. – Нам пора в школу. Надо было приходить раньше.

Она спрыгивает с кровати и смотрит на меня преданными щенячьими глазами.

– Пожалуйста, мне нужно всего тридцать секунд.

Она протягивает руку, чтобы взять его, но я поднимаю его высоко над головой, пока она пытается уцепиться за мою руку. Я стараюсь не смеяться, но не могу сдержать лёгкой улыбки. Как, чёрт возьми, она сюда попала? Она тоже использовала секретный вход? Потому что дерево между нашими домами не похоже на то, что было у неё дома в Фоллз. Она угробится, пытаясь по нему залезть.

Она хватается за мою шею, подпрыгивая, чтобы выхватить вибратор из моей руки, и я уже готов сдаться, потому что теперь уже не важно, что я почти не спал, желая, чтобы она была здесь всю ночь. Ей определённо понравилось то, что мы сделали, и она хочет большего.

Она бьёт по моей руке, вибратор взлетает и падает на кровать. Мы оба кидаемся к нему, но мои длинные руки оказываются первыми. Я хватаю его, она пытается отобрать, и я падаю на кровать, засовывая его себе в штаны. Она сидит на коленях, а я улыбаюсь и закладываю руку под голову.

– Нет, – говорю я ей. – Не дам.

Но в её глазах вспыхивает огонь, и я почти перестаю дышать, читая её мысли за долю секунды до того, как она двигается.

Она перекидывает ногу через моё тело, забирается наверх и начинает вращать бёдрами, теребя оба члена в моих штанах.

– О, чёрт, – я вздрагиваю, хватая её за талию обеими руками, пока она скидывает с себя футболку.

– Включи его, – тяжело дышит она.

– Дилан... – стону я, засовывая руку внутрь и нащупывая кнопку. Нажимаю её, и дрожь пробегает по устройству и отдаётся в моей промежности. Сердце почти останавливается. Боже мой.

Её губы зависают над моими, пока она на сухую трахает член в моих штанах, её горячее дыхание наполнено стонами и всхлипами, а я позволяю рукам блуждать под её шортами.

Я слегка стягиваю их, жаждая ощутить её кожу, но она понимает намёк и слезает с меня, сбрасывая оставшуюся одежду, а затем снова забирается наверх. Всего за две секунды.

Она садится верхом и начинает раскачиваться взад–вперёд. Я выгибаюсь и беру одну из ее грудей в рот, сосу её, пока она запрокидывает голову с криком.

У меня расширяются глаза. Чёрт.

Я почти собираюсь прикрыть ей рот рукой, потому что уже и сам на грани, и не могу думать ни о чём другом. Я снова и снова дёргаю её за бёдра, прижимая к себе.

– Ты сводишь меня с ума, Дилан. – Я провожу языком по её длинной шее, чувствуя, как её ногти впиваются мне в плечи. – Давай же, трахни меня.

– Хантер, – хнычет она и притягивает меня ближе. Обвивает мою шею руками, прижимается ко мне и двигается быстрее. – Хантер, я...

Но в дверь раздаётся три стука.

– Эй, а где у тебя кофе хранится?

Она вздрагивает, смотрит на меня, и я пытаюсь ответить, но в горле пересохло.

– Чёрт, – шепчу я.

– Это Хоук? – тяжело дышит она.

Но тут её лицо искажается от удовольствия, и она стонет. Я прикрываю её рот ладонью.

– Хантер! – рявкает Хоук.

– Я одеваюсь! – рычу я, опускаясь обратно на кровать, чтобы она могла двигаться сильнее. – На холодильнике.

Она падает на меня, прижимаясь грудью к моей груди и продолжая двигать бёдрами.

Я хватаю её за зад обеими руками.

– Уже близко?

– Да.

Изголовье грохается о стену, и у меня отвисает челюсть от мысли, что это слышно по всему дому. Но потом её губы встречаются с моими, и я забываю, что собирался сказать.

– Он услышит, – шепчет она.

– Не могу думать об этом сейчас. – Я держу её лицо, целую, покусываю. – Давай. Продолжай. Давай же.

Лоб покрывается испариной, внизу живота разливается жар, и я вздрагиваю от её толчков. Я зарываюсь носом и ртом ей за ухо, вдыхая её запах и зажмуриваясь.

О, чёрт. 

– М–м–м, – стону я, чувствуя, как мышцы внутри сжимаются, напряжение нарастает, поднимается и... наконец, наслаждение захлёстывает моё тело взрывной волной жара, и её лицо расплывается передо мной.

Её стоны становятся громче и чаще, я чувствую, как каждую мышцу в её теле сводит судорогой, прежде чем она содрогается и трясётся в моих руках.

А затем обмякает.

Её грудь опадает, и я мягко обхватываю одну рукой, а другую кладу на её бедро. Боже, как бы я хотел быть внутри неё.

Её дыхание успокаивается, тело обмякает в моих объятиях, и я вынимаю вибратор, выключая его. Она двигается сверху, и я морщусь, чувствуя влажность в штанах.

– Думаешь, он услышал? – спрашивает она.

Я прижимаю её голову к своей груди.

– Просто скажу, что делал, как было велено. Заботился о тебе.

Дилан хитро улыбается, слезает с меня и, натягивая шорты, закутывается в простыню. Я поднимаю её футболку и протягиваю ей. Она быстро натягивает её, садится и, облокотившись на руку, смотрит на меня сверху вниз.

Я жду, что она скажет то, что, кажется, хочет сказать, но вместо этого она оглядывается, рассматривая мою комнату.

Она не похожа на мою спальню дома. Или на ту, что в доме деда. Я приехал сюда с одной целью и не вкладывался в обустройство. Ни карт на стенах, ни террариумов на комоде. Ни стопок книг на полу, ни модели дирижабля, которую я собирал с отцом и Кейдом в семь лет. Только стол, комод, кровать, стул и шкаф. Минималистично. Чисто.

Она слезает с кровати и встаёт на ноги.

– Помнишь, как ты расставил во дворе все эти кормушки для птиц, чтобы изучить, какую еду они предпочитают?

Да. Но я не отвечаю вслух, просто наблюдаю, как она разглядывает чеки, которые я вытащил из кармана и положил на комод вместе с медицинским пластырем для футбольных травм.

Она продолжает:

– А потом ты выкинул туда остатки сырой говядины, и это привлекло волков? – Она улыбается, бросая на меня взгляд. – Твой отец был в ярости, но старался сдержаться, потому что не хотел подавлять твоё творческое любопытство или что–то вроде того?

Я сажусь, спуская ноги с кровати. Мне нужен ещё один душ.

– Или как ты выбежал посмотреть на торнадо? – спрашивает она. – Или те CD и сборники, которые ты раньше делал для меня?

Я тру затылок, а затем резко наклоняю голову, чтобы хрустнула шея.

– Ты... – я прочищаю горло. – Ты чувствуешь себя виноватой из–за того, что мы только что сделали? – спрашиваю я её.

– Нет.

– Тогда зачем...

Я замираю, не желая спрашивать, зачем она вспоминает прошлое, потому что она просто спросит, почему я никогда этого не делаю. Я не люблю думать о тех временах. Мне всегда было плохо. Я либо терпел Кейда, либо следовал за ней, а быть собой никогда не помогало мне получить то, чего я жаждал. У нас было очень хорошее утро. Зачем она хочет, чтобы я вспоминал что–либо до этого?

Может, она просто хочет вернуть своего друга? Может, она была здесь, обнажённая на мне минуту назад только потому, что скучает по тому, какими мы были раньше, и это всё, чего она на самом деле хочет.

Я не уверен, что смогу вспомнить время, когда я хотел от неё только дружбы. Мне всегда хотелось большего.

Встав, я достаю свежую одежду, чтобы взять её с собой в ванную.

– Констин припарковался перед твоим домом, – говорю я ей. – Есть мысли, зачем?

– Он постучал в дверь и пригласил меня на выпускной.

Я резко перевожу взгляд на неё.

– И что ты ответила?

– Сказала, что возможно.

– Что ты сказала?

Я хмурюсь, хотя не хотел. Она облизывает губы, широко раскрыв глаза, и выглядит так мило, слегка пожимая плечами.

– Ну, больше меня никто не пр....

Я налетаю на её губы, жёстко целуя. Все остальные не имеют значения. Я всегда буду её парнем.

Я слегка прикусываю её нижнюю губу, прежде чем отстраниться.

– Я избавлюсь от Хоука, – говорю я ей, теперь, когда этот вопрос решён. – А ты иди одевайся. Я отвезу тебя в школу.

Она кивает, улыбаясь, и уходит через мою дверь, а не через окно. Я почти готов последовать за ней, чтобы увидеть этот секретный вход, но, едва сделав шаг, я снова вздрагиваю, чувствуя мокрые штаны.

Сначала душ.

***

Учебный день проходит быстрее, чем я ожидал. С того момента, как она ушла собираться на занятия, а я зашёл в душ, я не могу перестать думать о плейлисте и о том, что бы я в него включил для неё. Дилан любит всё. Она может танцевать под польку, если настроение соответствующее.

А потом я вспоминаю все диски, которые записывал для неё, или сборники на кассетах, которые делал, потому что в машинах её отца всё ещё были магнитолы и CD–приемники.

Мне нравилось составлять для неё эти списки, но я делал это, потому что хотел быть для неё важным. Хотел дать ей то, чего Кейд никогда бы не дал, словно это заставит её полюбить меня.

Я не хочу снова погружаться в совершение каких–либо действий по неправильным причинам.

Поэтому я ничего не делаю.

Я не делаю для неё плейлист в течение дня, потому что это будет похоже на капитуляцию.

Так же, как я не говорю брату, как сильно скучаю по нему.

И я молчу при ней за ланчем о том, как начинаю бояться, что её время здесь уже наполовину истекло. Я не хочу, чтобы она уезжала домой.

Мне следует сказать им обоим всё это, потому что, хотя то, что я был собой, никогда не давало мне того, чего я хотел, тем не менее я и не счастлив в роли того, кем я пытался быть последний год.

К восьми вечера я въезжаю в Фоллз. Дилан уже на поле Хелма с Фэрроу и всеми остальными. Я подъезжаю к месту, где припаркованы их машины, – тому же месту, где мы запускали фейерверки, по другую сторону забора.

Мы могли бы сидеть на гостевой трибуне, наблюдая, как Пираты и Рыцари – обе команды, которых мы ненавидим, – сражаются друг с другом, но это означало бы, что нам бы пришлось покупать билеты, а никто из нас не собирается отдавать деньги Шелбурн–Фоллз. По крайней мере, до тех пор, пока на следующей неделе не придёт наша очередь играть. Мы вернёмся сюда. К сожалению, нашему стадиону не хватает всех удобств, таких как достаточное количество мест, киосков с едой и обслуживающего персонала.

Фэрроу, Констин и Кэлвин прислонились к капоту машины Фэрроу, курят и передают по кругу термос с чем–то, что, вероятно, не является кофе, в то время как другие слоняются поблизости, а вокруг разбросаны всякие автомобили и мотоциклы.

Обогнув переднюю часть машины, я избегаю смотреть на поле, лишь краем глаза замечая бегущих игроков в форме и слыша силовые приёмы, свистки и одобрительные крики. Игра скоро должна закончиться, но я не смотрю на табло.

Вместо этого я наблюдаю за Дилан.

Она идёт ко мне, одетая в свитер с круглым вырезом в толстую полоску, наполовину заправленный в узкие рваные джинсы. Коричневый кожаный ремень с перфорацией до самой пряжки туго обхватывает её талию, и я могу думать только об образах тех мест, где блуждали мои руки сегодня утром.

Я сажусь на капот своей машины, откинувшись на лобовое стекло, и встречаюсь с её взглядом, когда она останавливается рядом.

– Наши родители, наверное, здесь, – говорю я ей.

Даже Джаред с Тэйт и Джекс с Джульеттой всегда приходили поддержать нас. Мой отец, вероятно, стоит у боковой линии с тренером Кейда. Интересно, на чьей стороне он будет в следующую пятницу.

– Ты можешь пойти поздороваться, – говорю я Дилан, слегка улыбаясь. – Если хочешь.

Обмен пленными – не такое уж серьёзное мероприятие. Уверен, её родители были бы рады её видеть.

Но она на мгновение замирает.

– Всё в порядке, – говорит она. – Дистанция даже кстати.

– Для твоего отца или для тебя?

Она смотрит на меня с укором.

– Как много ты знаешь?

Я снова поворачиваюсь к полю, наконец бросая взгляд на табло.

– Только то, что рассказывает мне отец во время наших еженедельных разговоров. – И затем пересказываю ей своими словами. – «Джаред не разрешает тебе гонять, и иногда у него возникают проблемы с выражением эмоций словами». – Она фыркает, и я продолжаю. – «А ты просто ждёшь, пока окончишь школу, и он больше не будет иметь права голоса в твоих решениях».

Она качает головой, но видно, что её это забавляет.

– В общем–то, да.

Но я понимаю это – наслаждение дистанцией. Отсутствие разговоров по крайней мере означает отсутствие ссор.

Однако правда в том, что у нас всё довольно неплохо. Полные семьи, где есть любовь, и никто из нас не сидит на наркотиках. Иногда встречаются сложности, но я никогда не чувствовал себя одиноким, и не думаю, что Дилан когда–либо так себя чувствовала.

– А что ты думаешь об этом? – спрашивает она. – О том, что мой отец не хочет, чтобы я гоняла на мотоциклах.

Я делаю вдох и встречаюсь с её взглядом.

– Я думаю, твой отец любит тебя и боится за тебя. – Я опускаю глаза к её губам, чувствуя, как учащается сердцебиение. – И... ты такая же упрямая, как и он, и ты будешь очень рада, когда он в итоге займёт своё место в твоём углу.

Она отводит взгляд, её подбородок слегка дрожит.

– Он одумается, Дилан.

– Ты правда так думаешь?

– Да. – Киваю я.

Выражение её лица смягчается, и она открывает мою водительскую дверь, ставит ногу на петлю и взбирается на капот позади меня. Она соскальзывает по стеклу, а я слегка приподнимаюсь, давая ей место, и она обхватывает меня ногами, а руками обнимает за живот.

Она обнимает меня. 

– Спасибо.

Я откидываюсь на неё, и мы молча смотрим игру.

Пожалуй, мне не стоит давать советы или говорить, что всё наладится, когда я сам в это совсем не верил. Я просто уехал.

Хотя не стоило. У меня такие же права быть в том доме, как и у Кейда.

– Ты хочешь, чтобы он победил или проиграл? – тихо спрашивает она меня.

Я сглатываю ком в горле, наблюдая, как Кейд занимает позицию и поворачивает голову в мою сторону, зная, что я здесь.

Я хочу победить.

А это значит, что ему придётся проиграть.

Но я этого не хочу. Я не хочу, чтобы он был несчастен.

– Я всегда хочу, чтобы он побеждал, – говорю я ей.

Мы наблюдаем, как идёт четвёртая четверть, и Пираты ведут со счётом сорок девять против тридцати восьми, до конца игры остаётся одна минута. У Рыцарей мяч, первая попытка и десять ярдов, и даже если они сделают тачдаун, вряд ли им удастся сделать второй, даже если атака успеет выйти на поле до конца времени. Я смотрю, как Кейд делает бросок, Рыцарь захватывает его, но я не слежу за счётом и не слушаю комментаторов.

И понимаю, что Пираты победили, только когда Дилан вскидывает кулаки в воздух с ликующим криком.

– У–у–у–у!

Фэрроу и остальные Бунтари хмурятся в нашу сторону, но я лишь усмехаюсь, опуская её руки.

– Думаю, достаточно.

– Я бы болела и за Бунтарей, если бы они были на поле.

Да, у нас неделя отдыха. Следующая игра только в следующую пятницу.

Половина стадиона ликует, игроки поздравляют друг друга на поле, и люди начинают покидать трибуны, направляясь к машинам.

Мой брат поговорит с родителями снаружи, примет душ и пойдёт гулять с друзьями. Ривертаун и Хай–стрит будут кишеть людьми. Его будут искать все.

– Ты не против поехать с Фэрроу? – спрашиваю я её. – Мне нужно кое–что сделать.

Она на мгновение задерживает на мне взгляд, и я вижу, что она заподозрила неладное. Но потом просто говорит:

 – Хорошо.

Я спрыгиваю с капота, она соскальзывает вниз и направляется к Фэрроу, отпуская мою руку лишь тогда, когда расстояние между нами становится слишком большим.

Они все уезжают, но я остаюсь стоять ещё некоторое время, ожидая, пока рассосётся поток машин. Может, Кейд вернётся. После душа, один. Без друзей.

Но нет.

Все расходятся, стадион почти пустеет, и длинная вереница автомобильных фонарей медленно исчезает вдали.

Когда ночь снова становится тихой, я сажусь в машину и еду домой. Мимо Хай–стрит и тусовки на тротуарах, вниз по тёмному шоссе к особнякам на северо–западной окраине.

Одни из ворот гаража открыты – те, которыми пользуется мой отец, – и я вижу Audi моего деда, его водитель сидит внутри и что–то печатает в телефоне.

Я паркуюсь, подхожу к парадной двери и поворачиваю ручку. Дверь открывается, и я вхожу внутрь, мгновенно ощущая запах еды.

Стены украшены портретами и картинами, всё те же, что я помню с моего последнего визита. На столе в прихожей стоит чёрно–белая фотография, где мы с Кейдом в грязи, нам пять, после игры под дождём. Его рука обнимает меня, мы оба ухмыляемся, оба только что потеряли первые зубы.

Я прохожу мимо лестницы, слыша разговоры и смех из кухни, и вот передо мной предстают мой дед, мама, отец и ЭйДжей.

Я прислоняюсь к арочному проёму.

– Привет.

Все поднимают головы, а ЭйДжей аж взвизгивает:

– Хантер!

Она бросается ко мне, и у меня едва хватает времени поймать её, прежде чем она врезается мне в живот. Мои мама и папа улыбаются; папа стягивает с себя куртку.

Я дёргаю сестрёнку за хвостик, видя, что она одета в мою старую футболку Пиратов, вероятно, потому что только что была на игре.

– Привет, Капитан, – говорю я, кивая в сторону семьи. – Я смотрю, все ещё живы. Отличная работа.

Она у нас главная. Мы все это поняли с момента её рождения.

Она хватает меня за руку и тянет к кухонному острову.

– Тебе пришло столько писем из колледжей!

– Все хотят меня, да?

Я смотрю на стопку конвертов, которые она вытаскивает из шкафчика внизу.

– Или твоих денег за обучение, – говорит она мне.

Все смеются, папа фыркает.

Мой дед просто кивает мне подбородком. Он видит меня довольно часто.

Мама крепко обнимает меня.

– Пожалуйста, скажи, что останешься.

Я отстраняюсь, глядя на неё.

– На пару часов.

Она опускает глаза, колеблется, а затем отворачивается и начинает занятно наполнять миску чем–то вкусным.

Я нависаю над ней и вижу мясную похлёбку.

– Ух, пахнет вкусно. – Я тянусь за миской. – Давай–ка сюда.

Но я вижу, как дрожат её губы.

– Пожалуйста, не надо, – шепчу я, глядя ей в глаза и на слёзы, которые она сдерживает. – Я скоро вернусь домой. Просто дай мне закончить то, что начал, хорошо? Обещаю.

– Только не забывай, что у тебя есть мы, ладно?

Её челюсть напрягается, и я вижу, как она пытается взять себя в руки. Моя мама никогда не была плаксой. Чаще всего у неё просто не было для этого причин.

– Не забуду, – отвечаю я ей.

Я улыбаюсь и беру ложку, когда она протягивает мне миску, и направляюсь к острову, чтобы сесть рядом с дедом.

– Ты нормально питаешься? – спрашивает папа. – Не фастфудом, верно?

– Нет, мы готовим.

– Мы? – интересуется мама.

Я смотрю на ЭйДжей, которая сортирует мою почту, отмечая галочки в таблице, прикреплённой к её планшету.

– Эм, Фэрроу, – наконец выдавливаю я. – Фэрроу Келли. Он тоже выпускник, но на год старше. Дед подселил его в дом в качестве сопровождающего, я почти уверен.

Я бросаю взгляд на Киарана, но он просто ест.

– Я с ним знакома? – спрашивает мама.

Я наполняю ложку похлёбкой.

– Тебе стоит, – говорю я, бросая этот намёк с двойным смыслом, чтобы дед его уловил.

Он просто прочищает горло и протягивает маме свою миску.

– Можно ещё, пожалуйста?

Он бросает на меня неодобрительный взгляд, а я отправляю в рот ещё одну ложку.

– Так... сенатор? – я смотрю на отца. – Это же означает, что мне придётся постричься, да?

Я думал, что быть мэром Шелбурн–Фоллз будет достаточно, но наткнулся в сети на статью, где его упоминали в связи с выборами в следующем году. Честно говоря, он обсуждал это со мной. Я просто надеялся, что он говорил несерьёзно.

– Если мне придётся носить брючные костюмы, – вставляет мама, – то тебе как минимум нужно подровнять волосы.

– Ты шутишь? – поддразнивает папа. – Единственная причина, по которой я занимаюсь политикой, – это чтобы видеть твою задницу в брючных костюмах. – Он обнимает деда за плечи. – У твоей дочери самая прекрасная...

– Заткнись, говнюк, – гаркает Киаран.

Я давлюсь в середине глотка, трясясь от смеха вместе со всеми остальными.

ЭйДжей хихикает, повторяя ругательство:

– Говнюк.

– Пре–крас–но. – Мама бросает на деда злобный взгляд. – Большое спасибо.

Она выключает плиту, а затем подталкивает ко мне разделочную доску, уставленную нарезанным французским багетом. Вот так мы часто ели всей семьёй. Через проём справа от меня – столовая, но мы пользовались ею только по особым случаям и праздникам. Во все остальные дни мы ели за маленьким столиком слева или прямо здесь, у острова, а иногда просто закидывали в себя еду, стоя у плиты.

Мне это нравилось.

Мы всё время куда–то спешили: то один, то другой родитель мчался отвозить кого–то из нас на урок музыки или тренировку, и при этом у них ещё был полный рабочий день. Не было никакого давления, чтобы поддерживать фасад полного контроля над всем, и это означало, что чем старше мы становились, тем больше свободы получали, потому что после определённого момента нам больше всего хотелось уединения. Мне не хотелось каждый вечер за ужином рассказывать им о своём дне, чувствуя давление и вынужденно отвечая «всё хорошо», когда я не хотел говорить. Мне не нужны были натянутые разговоры и расспросы только потому, что они считали: участие – это то, что создаёт здоровую семью. Пока мои друзья врали своим родителям, мои были единственным, что давалось мне легко.

Помыв миску и сложив посуду в посудомойку, я поднимаюсь наверх. Открыв дверь в свою комнату, я подхожу к шкафу и достаю костюм, всё ещё запечатанный в чехол, в котором его привёз портной. У Кейда их несколько. Папа обожает костюмы и всегда следил, чтобы у нас был один на случай незапланированных мероприятий, но я в этом ещё ни разу не был.

Я расстегиваю чехол, проверяю размер пиджака и брюк. И вешаю их обратно.

Мерку с меня снимали полтора года назад. Сейчас он на мне не сойдётся. Не то чтобы Дилан было важно, в чём я пойду на школьный бал.

Но мне – важно.

Я поворачиваю голову, глядя на свою кровать, и вижу, что тёмно–синее одеяло лежит внизу зигзагообразной складкой, а бежевое покрывало закинуто на подушки у изголовья.

Я так не заправляю кровать. Как и мои родители, или уборщицы, которых они нанимают в помощь. Я знаю, что они стирают моё постельное бельё каждые несколько недель – на случай, если я появлюсь.

Я подхожу к кровати и беру одну из подушек, прижимаясь носом к наволочке. Закрываю глаза, вдыхая её шампунь – чистый, свежий, с нотами зелёных яблок и амбры. Она, должно быть, спала здесь незадолго до начала обмена пленными.

Пожалуй, я мог бы взять костюм из шкафа Кейда. Идея заманчивая.

Но я не стану. Я кладу подушку обратно на кровать и иду искать что–нибудь ещё приличное в своём шкафу. Но как раз в этот момент мимо двери проходит мой отец и останавливается.

– Эй, – говорит он. – Пойдём посмотрим на GTO.

Я закрываю дверь шкафа, а затем и свою спальню, бросая взгляд на комнату Кейда в коридоре напротив. Его дверь открыта, рядом с ванной к стене прикреплены три высоких зелёных шкафчика. Их там не было, когда я уезжал.

Я спускаюсь обратно вниз с отцом.

– Знаешь, если ты и дальше будешь переделывать эту машину, она станет совершенно непродаваемой.

– Я никогда её не продам. – Он останавливается прямо перед дверью в гараж и натягивает свои кожаные ботинки. Закатывает рукава свитера, под которым виднеется голубая оксфордская рубашка. – Она достанется одному из моих внуков, раз уж ни у кого из моих детей нет ни вкуса, ни стиля.

Конечно. Никто не может сказать моему отцу, что он в чём–то не прав, особенно когда дело касается одежды или машин.

Мы выходим, заходя в гараж, и проходим мимо «Инфинити» моей мамы, а также её старого мотоцикла, от которого она так и не смогла избавиться. Остальная часть гаража забита чем–то на любой случай. Пикап, внедорожник, Jeep Wrangler, McLaren с открытым верхом и Tesla для повседневных поездок, потому что для политика важно выглядеть экологически осознанным.

Мы останавливаемся у его серебристого GTO – первой машины, которая у него была ещё в школе. Он открывает капот, берёт гаечный ключ и наклоняется, чтобы снять крышку двигателя.

– Кстати, о внуках... – Он поднимает на меня глаза.

Мне требуется минута, чтобы понять, к чему он клонит. Фотография, где мы с Дилан выходим из ванной в полотенцах.

– Ничего не было.

– Что–то было.

Я наклоняюсь под капот с противоположной стороны машины.

– Я не хочу об этом говорить.

В ту ночь не случилось ничего такого, что могло бы вызвать беспокойство. Ну, то есть, с тех пор много чего произошло, но он ведь спрашивал не о прошлой ночи. Или об этом утре.

Пока я просто хочу оставить все это при себе.

Папа закручивает болты, не отрывая глаз от дела.

– Кейд ведет бурную сексуальную жизнь, – говорит он спокойным тоном. – Я никогда не делал вид, что не замечаю того, чем занимаетесь вы оба.

Он и сам в юности не был ангелом, поэтому не удивляется, когда водка в его бутылке оказывается разбавлена или Кейд утверждает, что презервативы в сушилке, которые он забыл вытащить из кармана, принадлежат другу.

Он продолжает:

– Но даже если я беспокоюсь о его неспособности строить близкие отношения, я в равной степени беспокоюсь о тебе, потому что ты, наоборот, привязываешься слишком сильно. – Он встречается со мной взглядом. – Ко всему, что любишь. Ты всегда был таким.

Моё тело напрягается.

– Если она ранит тебя, – тихо говорит он, – намеренно или нет, знай, что ты не сделал ничего плохого.

Боль сжимает мне горло, я выпрямляюсь, пытаясь смотреть куда угодно, только не на него.

– Ты её достоин, – говорит он.

Я стискиваю зубы, чтобы подбородок не дрогнул, потому что он знает: сколько бы я ни храбрился в мыслях и сколько бы раз она ни улыбалась мне, я всё равно чувствую себя бледной тенью рядом с братом.

– Ты её достоин, – повторяет он.

– Кто кого достоин? – раздаётся чей–то голос.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь: в гараж заходит мой дядя Джаред. Снаружи стоит Куинн, обнимая ЭйДжей как мама–медведица. Я и забыл, что она приехала на выходные.

Я моргаю, прогоняя влагу с глаз, пока папа прочищает горло.

– И, э–э, помни, – говорит он мне, – женщин нужно подготавливать перед половым актом.

Я бегаю взглядом от отца Дилан к своему. Что?

– Ну, знаешь, подготовить её тело, – продолжает он. – Немного прелюдии. Похоже, ты и так уже догадался. Молодец.

Я снова мечусь взглядом к Джареду, складка между его бровями становится ещё глубже.

– И не забудь заранее принести в спальню полотенце, – продолжает мой отец, – потому что потом придётся идти за ним, а это морока. Женщинам нравятся мужчины, которые приносят свои полотенца.

Джаред медленно поворачивает ко мне голову, его хмурый взгляд становится всё мрачнее – без сомнения, он тоже видел ту фотографию, где мы с его дочерью выходим из ванной.

– И приучай себя к этой привычке побыстрее, – мой отец, блин, не закрывает рот. – Потому что после первого раза мы занимаемся этим постоянно. Прямо как чертовы кролики.

О господи.

– Хочешь взять с собой в Уэстон презервативы? – спрашивает он.

Я медленно и долго моргаю, чувствуя на себе испепеляющий взгляд Джареда, и уношусь оттуда прочь. Возвращаюсь к двери, ныряю внутрь, слышу, как инструменты падают на пол, начинается возня и смех моего отца.

– Чувак, можно полегче. – Я захлопываю дверь.

Вот же сукин сын. Ну серьёзно.

Может, мне правда стоит остаться в Уэстоне. От его шуток я здесь точно подохну.

Направляясь на кухню, я вижу маму, сидящую у кухонного острова за ноутбуком. Её очки для чтения отражают свет люстры, а волосы спадают на одну сторону, пока она смотрит вниз и что–то конспектирует.

– Возьмёшь еды с собой? – спрашивает она, уже зная, что я здесь.

Она поднимает глаза и указывает на два стеклянных контейнера Pyrex с крышками, стоящих на столешнице.

– Это, кстати, отлично. – Я подхожу ближе. – Спасибо.

Она кивает и возвращается к записям о том, что она там изучает.

– И спасибо, что доверяешь мне жить там одному, – говорю я.

– Я думаю, это как раз то, что нужно твоему брату. – Она продолжает писать. – Немного времени, чтобы научиться жизненным навыкам: убирать свою ванную, стирать своё бельё, готовить еду...

Я знаю, что она пытается представить моё отсутствие в положительном свете, но я также знаю, что она бы не выбрала для меня такой способ чему–то научиться – вдали от неё.

– Что я могла бы сделать для тебя еще? – спрашивает она, наконец снова поднимая на меня взгляд.

Я нехотя пожимаю плечами: не потому, что не знаю ответа, а потому, что это не её вина.

Родители есть родители. Такие же люди, как и все остальные. Они проецируют на нас свои собственные мечты и надежды, стандарты и ожидания, потому что им на биологическом уровне свойственно бояться, что мы сами никогда не разберёмся. Все мы в той или иной степени травмированы своими родителями, но не было ни единого момента, когда бы я не понимал, как мне повезло. Никогда.

Я облокачиваюсь на столешницу острова.

– Как насчёт стрижки?

Она улыбается и, потянувшись, достаёт из ящика ножницы.

Перевод: t.me/thesilentbookclub