Сибирь спит, одетая белой парчой снегов. Тихо качаются белые зыби полей, замерла скованная тундра, стонет ровным стоном тайга.

Но в ночь под Новый год тихие сны Сибири обрываются, и мятежные светлые грезы бурно несутся от океана к океану, от Урала до моря Беринга.

Тревожно и жестоко колотят сибирские морозы. На необъятных равнинах, на поднебесных вершинах гор гремят и гудят гигантские молоты.

Строят, строят!

На полярном небе из ледяных гор встает огненный занавес северного сияния.

Занавес трепещет. Низко по горизонту ходят светлые тяжелые столбы. Силы подземных замыслов несут их кверху. Гаснут исполины-колонны, идут друг на друга, теснят небо, жгут и светят на всю Сибирь лавой огненной энергии.

Миг…

Колонны дрогнули, побледнели, и из-за них вырвался необъятный прожектор, весь готовый разлиться и затопить лучами и небо, и землю.

Он ринулся! Ударил своими пламенными брызгами вверх, в холодных высотах зажег миражи облаков.

Минута – мираж зеленый, он смелая дума о будущем; минута – он красный, пылающий, он горящая, верхняя мечта; минута – он фиолетовый, стальная, закаленная воля к победе, работе, усилию.

Занавес бьется, пылает, волнуется.

За занавесом клокочет будущее.

Мгновенье…

Занавес взвился и растаял в небе.

* * *

Экспресс «Панорама» сорвался с уральских высот и реет к Кургану.

Курган, окруженный кольцом рельсов, разросся в город масла, хлеба, мяса. Его давно уже зовут «кухней мира». Курган – город крепкого и вольного сибирского народа, не знавшего крепостной неволи. Сибирский народ создал великий город своими кооперативами, которых тысяча, усилиями, которых миллион. В центре, на берегу реки – гордость Кургана – Народный дом. Он занимает четыре квартала. Здание выросло в десять этажей. Окна дома идут цельным непрерывным стеклом от крыши до самой земли, и дом кажется одновременно и тяжелым, и легким, как все великое. Надземную часть занимает кооперативный университет и кооперативные центры. Вниз под землю идут тоже десять этажей, где устроен целый город масляных погребов. На дворе знаменитая курганская маслодельня, работающая бездымными газовыми двигателями. Сепараторное отделение одето стеклянным футляром вышиною в двадцать сажен. По одному фасаду Народного дома проходит линия сибирской магистрали. Из вагона видна как на ладони вся чистота масляной работы. С воздушных экспрессов и платформ непрерывно делают снимки для реклам в «Народной газете». Газета – высшее создание сибирского гения. В ней нет ни одной бумажной клетки, которая не вышла бы из бумажного кооператива, в ней нет ни одной строчки, написанной и набранной не кооператором. На углу Народного дома высится редакционный маяк, на котором днем и ночью горит слово «Единение». Маяк виден на добрую сотню верст, и из Европы часто поднимаются на уральские хребты, чтобы любоваться курганским великаном.

От Кургана экспресс мчится по залитым солнцем пашням, где все лето бороздят и равняют поля стальные чудовища-машины. Необитаемая прежде степь и тундра стала житницей всего света. Всюду видна рука людей настоящего поколения. Ничто не говорит о прежних столетиях, о<б> их раздольных, но ленивых песнях, о<б> их сладостных, но пассивных молитвах. Вольные сибирские переселенцы создали новый тип селений, идущих прямыми линиями в два ряда домов на сотни верст, и из степей создали тысячеверстный хутор, прорезающий быстрыми, смелыми линиями Сибирь с юга на север и с запада на восток.

Экспресс быстро тормозит, но пассажирам кажется, что он врезался в ватные стены. Мелькает новый город с тысячью заводских труб, выпускающих вместо дыма только несгораемые газы. Это – Сталь-город, который когда-то звали Новониколаевском. Поезд прыгает: ему надо миновать сотни три стрелочных переводов. Стальные пути идут вправо и влево, к югу и к северу, и все направляются к Оби. Обь блещет и бьет своим полным валом, но берега ее стиснуты гранитом, набережные скованы сетью подъездных путей. По обеим сторонам идут сотни подвижных кранов. Они вытянули свои стальные плетеные кронштейны и даже тогда, когда замирают после тяжелых речных нагрузок, кажутся руками гигантов, наступающих друг на друга с одного берега на другой. Сверху виден лес мачт океанских судов, которые давно уже ходят по углубленному фарватеру Оби. Вот легкие пароходы компании «Барнаул – Канал», идущие от главных угольных центров Алтая к нефтяным районам Карских островов и Печоры, через полярный канал и железнодорожные линии от Обдорска. А вот грузные теплоходы компании «Сталь-город – Нарвик», рассекающие грозные бури и полярные льды океана.

Экспресс влетает на железнодорожный мост через Обь. Этот мост со своими крепкими дамбами, широкими и длинными пролетами и тяжелыми башнями – гордость сибирских строителей.

Не проходит минуты, чтобы по мосту не мелькнул поезд.

Вот самый Сталь-город – главный форт сибирской индустрии. Вечереет, и он встречает экспресс миллионом огней, то красных, что рвутся из окон тяжелой металлургии, то снежно-белых, как день, ровно идущих от механических заводов. В воздухе над городом целый гомон света и звука, это новая человеческая симфония огня и железа.

Заводы идут правильными рядами корпусов, кочегарки вытянулись прямыми линиями, это тысяча горящих бронированных сердец Стали-города, черные гиганты-трубы угрожают самому небу. Частные здания идут квадратными кварталами; их плоские крыши соединены в одну площадь и образуют роскошный зеленый сад.

И все эти заводы, дома, башни, цистерны, мосты, элеваторы, рыбные погреба – анонимны, у них нет названий, они принадлежат компаниям и синдикатам, у которых нет фамилий, голый капитал без лиц, без фигур.

Сталь-город зовут машиной Сибири. Оттуда идут водные и железные пути на восток, запад, север и юг. День и ночь идут грузы с орудиями земледелия на север, где земельная обработка уже подходит к семидесятому градусу, на запад и восток идут двигатели для маслодельных заводов, мельниц, консервных фабрик, а на юг к Алтаю – готовые части домен, краны, бурильные машины, трансформаторы.

От Стали-города до Алтая идет непрерывная промышленная стройка; она начинается заводскими трубами, идет через жилища рабочих, переходит в заводы-домны и кончается черными подземными городами-шахтами.

Но дальше, дальше по главной магистрали! Быстро минуем города без будущего. Они хотели быть острогами, но сами умерли, как необитаемые тюрьмы…

Красноярск!

Это мозг Сибири.

Только что закончен постройкой центральный сибирский музей, ставший целым ученым городом. Университет стоит рядом с музеем, кажется маленькой будочкой, но уже известен всему миру своими открытиями. Это здесь создалась новая геологическая теория, устанавливающая точный возраст образования земного шара; это здесь нашли способ рассматривать движения лавы в центре Земли; это здесь создали знаменитую лабораторию опытов с радием и открыли интернациональную клинику на двадцать тысяч человек. Но истинная научная гордость Красноярска – обсерватория и сейсмограф. Здесь записываются не только землетрясения, но <и> все движения подземных огненно-жидких и паровых образований, публикуются их точные фотографии и диаграммы; и в течение последних десяти лет не было ни одного землетрясения в мире, которое не было бы точно установлено во времени и пространстве и предсказано Красноярском.

А вот прямо перед экспрессом точно растет и летит прямо в небо блестяще-белый шпиль. Это дом международных научных конгрессов. Его фасад усеян флагами государств всего мира. Теперь там заседает конгресс по улучшению человеческого типа путем демонстративного полового подбора. Если нужно выразить научно-смелую идею, то всегда и всюду – в Европе и в Америке – говорят: «Это что-то… красноярское!»

Там, на Енисее, высится мачта, на которой гордая надпись: «Красноярск – морской порт», но за ней на башне дамбы другая надпись: «Красноярск – верфь мира!» На север от моста больше чем на десять верст суда, всё суда. А по берегам, точно скелеты допотопных ихтиозавров, высятся эллинги судостроительных заводов.

Экспресс, однако, мчится.

Иркутск!

Город транспортных сооружений, оптовой торговли, финансов, синдикатов, трестов, биржи.

Отсюда идут четыре магистрали: одна врезается в сердце Китая, прямо на Пекин, она давно уже вооружила трудолюбивых земледельцев резцом и зубилом; другая идет к Владивостоку, интернациональному порту, вся жизнь которого рвется через океан к Колорадо и Нью-Йорку; третья – на Амур, к его дивным виноградникам и садам; четвертая – к северу, на Якутск, к разбуженной полярной стране.

Еще издали, верст за двадцать, с экспресса виден «верхний этаж» города, как называют воздушные платформы королей капитала. Платформы укреплены на баллонах и поддерживаются непрерывной работой моторов. За десятки верст по ночам эти платформы посылают целые бассейны света к Байкалу, и на железнодорожные пути, и в тайгу. Этим же светом, идущим параллельными лучами, затоплен весь город, который уже не нуждается ни в каком освещении – ни в уличном, ни в комнатном.

На воздушных платформах устроены станции радиотелеграфа и телефона; отсюда говорят и с материками, и с океанами, отсюда по незримым волнам капитал правит уже не только Сибирью, но <и> через Владивосток целит в Америку, и кажется, над океаном временами ходят тучи, назревают небывалые грозы и прольются лавы не то стального, не то золотого дождя…

На платформах же находятся конторы и залы синдикатов с их краткими названиями: «Золото», «Радий», «Виноград», «Хлеб», «Полюс», «Огонь», «Кислород».

Сверху с платформ правят землей. И на что уже сильна была в Иркутске международная биржа и банки, но они сдались платформам, и кнопки биржевой игры теперь нажимаются вверху.

Фоно-газета «Платформа» выходит непрерывно круглые сутки и осведомляет обо всем весь мир. Она постепенно стянула все лучшие литературные и артистические силы мира и давно уже таксировала гонорары всех знаменитостей. Демократическая богема желчно острила: «Парнас переселился на “Платформу”».

Мы въехали на экспрессе в безбрежный океан света и движенья, мы в урагане жизни воздушного города, и вдруг… тишина.

Только здесь, в Иркутске, узнаёшь, какая потрясающая сила в… тишине.

Это мы въехали в подземный центральный вокзал: едем под городом; бархатные тормоза, бесшумный выход газа из локомотивов, скраденный шелест грузовых кранов, схороненные в земле моторы, папковые и бумажные крыши и стены, а главное – полное отсутствие служебного персонала. Все делает<ся> автоматически, просто. Множество кнопок, бесчисленные краны к услугам публики, всюду надписи и световые указатели. Но чаще – довольно только ступить ногой, чтобы бесшумно тронулся лифт и осторожно поднялась платформа или тротуар вокзала. И невольно пассажиры, загипнотизированные этой мощью молчащей постройки и беззвучного движенья, говорят друг с другом негромко, шепотом. Нервные люди надземного города прозвали иркутский вокзал фоно-ванной.

Экспресс летит дальше. Его не остановили ни для высадки пассажиров – вагон с ними на ходу отделился, – ни для почты – ее поймали и кинули – да ее так мало: все делается аэромашинами и радио.

Экспресс вынырнул из земли. Ему навстречу несется гул газетных рупоров и стереоскоп реклам. Но все они покрыты водопадом белого света, на котором фоно-газета в воздухе черными буквами написала: «Три конгресса».

Деловые заседания этих конгрессов таят невиданную социальную схватку.

Конгресс сибирских трестов на одной из воздушных платформ решает прибрать к своим рукам интернациональный трест «Сталь». Синдикат «Руда», объединивший добычу Алтая, Саян и Яблоновых, давно уже подбирался к «Стали». Но силы мало. Теперь он хочет поставить «Сталь» хотя бы под контроль союза синдикатов. Голосования конгресса вызывают биржевую панику во всем мире; еще минута – и радиотелеграф известит о сотне крахов и тысячах самоубийств биржевых дельцов: «Платформа» проглатывает «Сталь».

Конгресс сибирских кооперативов, связанный Сибирским народным банком, над зданием заседаний выкинул тревожный аншлаг: «“Платформа” душит кооперацию!» Конгресс принимает героическое решение – закрыть свой рынок для синдикатских изделий и кредита. Устанавливается кооперативный лейбл.

Кооперативный Запад Сибири поднялся против синдикатского востока. Кто победит: будет ли приручена кооперация и будет снизу ждать лозунгов от воздушных платформ, или платформы рухнут, не устоят против западной мобилизации. На платформах не дремлют: там по телефону слушают прения конгресса; там радость: на конгрессе намечается раскол – алтайцы обвиняют курганцев в симпатиях к синдикатам. «Курган сам завтра будет синдикатом!» – крикнул один из алтайцев. Но кооперативный конгресс делает гигантскую ставку: он устанавливает миллионный штраф за нарушение лейбла, штраф гарантируется районными союзами. Платформы демонстративно переносят центральную организацию в Курган…

Третий конгресс – рабочий международный съезд; это первые заседания Интернационала, когда прения ведутся на международном языке, который составился из комбинаций русского с американо-английским. Весь последний год во всех странах шли съезды и референдумы. И теперь Интернационал спокойно принимает решение за мировой рабочий класс: он решил биться за немедленное образование международного совета, который должен объявить себя собственником угля, хлеба, кислорода и огня. «Интернационализация!» Слово произнесено…

Мир живет накануне новых потрясений, смелых жестов, дерзких вызовов.

Но неугомонный экспресс мчится.

Экспресс летит.

К Якутску!

Здесь от Иркутска к северу по всему материку идет однорельсовая дорога; местами рельс идет внизу поезда, местами вверху. Этому пути не страшны снежные заносы.

На Витиме стоит золотая столица Бодайбо.

По одну сторону ходят черные рабочие поезда и великаны-машины, бьющие почву и моющие золото; здесь пыль, грязь, сырость и… стон. По другую сторону горят шпили домов золотой резиденции. На работу в Бодайбинский район согнаны китайцы, африканцы, индийцы, якуты, индусы, и сюда же доставлены партии закованных каторжан. Кто хочет знать, чем отличается рай от ада, пусть идет в Бодайбо и посмотрит сначала на один берег, потом на другой. Одно время в «раю» пронеслась тревога: заговорили о нападении на синдикат «Золото» со стороны «Руды», но государства не решились отступить от принудительного денежного курса, и «рай» опять зацвел, и опять появились золотые яблоки.

Экспресс мчится сквозь горные хребты, катит с вершины на вершину. Куда, куда ты летишь? Что это: семафоры или звезды?..

Экспресс в Якутске.

Не город, а сказка.

Его теперь часто зовут «карточным домиком». Кто был в Якутске в начале двадцатого века, – не узнает его. Нет проток, нет болот, улетучились озера: все высушено, вымыто, прибрано. Город распланирован правильными домами, домами-кварталами, сделанными целиком из бумаги: город-реклама. Якутск стал бумажным центром. Необъятная тайга вся скуплена «Бумагой», и теперь на бумажных фабриках в Якутске делают из бумаги газетные листы, мебель, вагоны, суда, дома и дороги. С тех пор как Америка и Азия перешли к бумажной стройке, все металлы задрожали за свою будущность. И может быть, этим объясняется, как легко иркутская «Платформа» расправилась со «Сталью».

От Якутска – дорога к морю.

Охотск!

Здесь два чуда: искусственное озеро и аквариум, где хранится и культивируется рыба Тихого океана. Летом здесь функционируют рыбные погреба с температурой до двадцати градусов ниже ноля.

Дальше же, однако, дальше.

Город буржуазной неги – Гижигинск.

Зимой в Гижигинске собирается знать с «платформ» и занимается полярной охотой и спортом. Теперь у спортсменов нет высшего удовольствия, как гоняться на оленях, собаках и моторных санях по северной тундре и занесенному снегом океану. Летом в Гижигинске собирается цвет буржуазного общества для лечения в горячих источниках. И как-то не по вкусу пришлось королям золота, когда Союз сибирских печатников построил в Гижигинске дом для своих членов – больных туберкулезом.

Еще несколько взмахов экспресса, и мы в новом городе «Энергия», основанном на пустом месте. Здесь скрещиваются двадцать железнодорожных путей, идущих из Камчатки. Все ее сопки давно одеты стальными и асбестовыми кожухами, жар земли собирается, немедленно трансформируется и переводится в энергию. Камчатка, в которой нет ни одной квадратной версты без рельсовых путей, когда-то называлась кочегаркой мира: тогда здесь добывалось только тепло. Теперь «Энергия» переводит теплоту во все виды механической энергии.

Кто хочет видеть новые великаны строительного дела, кто хочет знать величие и мощь огня – пусть едет на Камчатку. Но туда же должен поехать всякий, кто заинтересуется новой битвой «Огня» с «Углем». Это к «Огню»-то подбирался конгресс Интернационала в Иркутске. И носятся слухи, что заправилы «Угля» экстренно установили высокие пенсии горнорабочим и шахтерам…

Между тем назревают новые битвы: по всему берегу Великого океана, по всей линии сопок, в Америке, в Китае, на Зондских островах началась постройка тепловых гигантов, и все они бросили вызов Камчатке.

А экспресс уже умчался от этой океанской драмы, взял курс на самый север и грезит новыми сказками.

Экспресс весь земной, весь человеческий. Он бурлит, он просит неслыханного стального топота, взмаха подземных кипящих морей, дыхания лавы.

Ох, он хочет прорезать всю землю, облить ее своим жарким дыханием, отдать ей всю огненную страсть свою; он хочет вселить в нее беса холода и беса жара и заставить их вечно биться; он хочет утопить человека в металле, расплавить маленькие души и сотворить одну большую; он хочет заразить камни человеческим говором, заставить мерзлую землю петь гимны огню. И потом все смешать, включить исполинские токи, дать волю неслыханному по безумству и отваге, и самому умчаться дальше.

Дальше! На самые рискованные зыби, на край, на дальний-дальний край!

Город Беринга.

Он знает только два лозунга: «К полюсу!» и «В Америку!» На его дне воздвигаются новые города. Открытые залежи угля на дне океана теперь пока брошены и забыты: ведь «Уголь» дрожит теперь за свою участь. Но зато воздвигнуты настоящие хрустальные дворцы из морского янтаря. Система ползущих кессонов давно уже позволила подобраться к Северному полюсу снизу, водным путем. А завод, работающий для полюса в Беринге, мечтает о том, чтобы согнать снега с полюса, изменить направление теплых течений в океанах и смягчить весь полярный климат. Теперь в Сибири много говорят о грядущей революции земледелия и садоводства, и на стороне Беринга стоят сельскохозяйственные кооперативы и «Энергия» Камчатки… Кооперативы говорят, что рабочий интернационал не вовремя стал шутить с «Огнем», величайшие мечты Беринга могут застыть… Завязывается новая социальная схватка.

Экспресс же хоронит, хоронит скорее полярные бури. Ему тесно. Он несется к закруглению высокой насыпи, как развернутое верхнее знамя, рокочет по рельсам, с бушующей стальной песней влетает на мост, с моста в морской тоннель – от Беринга в Аляску.

Постройка тоннеля стоила двух тысяч жизней: полтысячи погибло от полярных холодов и полторы пожрал океан в подводных работах. Победа индустрии заставила весь рабочий класс одеться в траур. Но теперь уже нет границ между Старым и Новым Светом. Тоннель стал символом рабочего единения.

Перед тоннелем у Беринга маяк. Экспресс мчится прямо на него. Гигант, превосходящий все высоты Земли и сделанный из бетона, металла, бумаги и льда, предохраненного от испарения. Маяк направил свои прожекторы на экспресс. Экспресс вольно купается в красных, синих и белых лучах полярного смельчака. Невольная дрожь охватывает пассажиров. Что будет? Кажется, что маяк все идет, все наступает к полюсу растущим памятником человеку, его движенью, его воле.

Мгновение – и экспресс в тоннеле. Тихий ровный свет, тихие тона красок… Но бурно и гулко дышат моторы, накачивающие воздух, и туннель дрожит, как стальной пульс в спящих океанских водах.

Полчаса – и Америка!..

Жизнь мелькает. Люди входят и выходят, умирают и родятся, расцветает, отцветает весна, гибнут и снова воскресают надежды.

Светлый экспресс летит. Его дорога бесконечна. Но и бесстрашие его безгранично. Порой он рушится с мостов в воду на всем ходу. Стоны, крики, смерти. Но снова из глубин бешено вырывается неугомонный поезд, дышит пламенем, поет сталью, колотит и режет камни, врывается прямо в утесы, сверлит их грудью.

Он весь изранен, он полон горя, но, железно-суровый, он скрыл, схоронил в своем пламенном сердце всю боль небывалой дороги… и поет, мятежный, он поет совсем не о былом, совсем не о тяжелых надрывных часах, а о грядущих, радостных подъемах и полных отваги и риска уклонах.