Шахтерский дом-коммуна был рассчитан на 5140 жителей (в основу легло число горняков шахты № 5–7 с их семьями) и представлял собой огромный автономный комплекс жилых корпусов, культурно-просветительских и медицинских учреждений, связанных переходами, с общим объемом[104] здания 360 985 куб. м. Принципы конструктивизма ярко отразились как во внешнем облике дома-коммуны, так и в его планировочном решении, но наиболее интересной частью дипломного проекта была его «социальная установка». Все жители разделялись на четыре возрастные группы: дети, подростки, взрослые и пожилые. Что касается воспитания детей и подростков, то оно, по мнению студента, лучше всего осуществлялось в коллективе – в яслях, детских садах и школах, где ребенок жил на постоянной основе. При этом мать, которая являлась прежде всего работницей, а не «женой», могла навещать ребенка после работы. Пожилые люди тоже жили коллективно – в специальных помещениях. За хозяйственную жизнь дома-коммуны (уборку, стирку одежды, приготовление еды и т. д.) отвечал обслуживающий персонал[105]. Управлять домом должен был выборный совет.

Жилые помещения дома-коммуны, которые студент-архитектор отвел взрослым жильцам, служили им только для сна. Кузьминым были запроектированы групповые спальни на шесть и восемь человек (отдельно мужские и женские) и «двуспальни» для сожителей. «В доме-коммуне рабочие спят в спальнях, а живут в культурном центре», – объяснял студент[106]. Это решение позволило уменьшить площадь комнат, и на одного человека приходилось 5,5 кв. м «спальной» площади (при санитарной норме 8 кв. м). Общая жилая площадь составляла 15 кв. м на человека, но Кузьмин при расчете включил в нее общественные помещения – столовую, залы отдыха и т. д.

Николай Кузьмин. Проект дома-коммуны для рабочих шахты № 5–7 Судженских копей. Репродукции из журнала «Современная архитектура». 1930. № 3

Общий план

Аксонометрия

График жизни коммуны на 5140 человек

План центра коммуны с клубом (второй этаж)

План спального корпуса с двуспальнями (первый и верхние этажи)

План спального корпуса с групповыми спальнями (фрагменты)

План южной (детской) части дома-коммуны (второй этаж)

Детально проработанный «график жизни» охватывал весь онтогенез обитателя дома-коммуны – от рождения до смерти. Для каждой возрастной группы было составлено подробное поминутное расписание ежедневного бытового процесса: от пробуждения и утренней гимнастики до ужина и приготовления ко сну. Кузьмин создавал эти расписания не для тотальной регламентации жизни, но «для архитектурной организации коммуны»[107]. Решение дома-коммуны одновременно и зависело от производственно-бытовых процессов его жителей, и как бы задавало эти процессы. Как отметил Иван Невзгодин, «теоретически после рождения житель коммуны будет переходить по часовой стрелке из одного здания в другое, пока не совершит полный оборот»[108].

Интересны и конструктивные характеристики проекта: стены для одноэтажных корпусов выполнялись из теплого бетона[109], в многоэтажных корпусах использовался железобетонный каркас. Применялись сборные железобетонные перекрытия системы инженера-строителя Николая Молотилова (преподавателя СТИ) и плоские кровли системы московского архитектора Бориса Великовского. Сам Кузьмин запроектировал для дома-коммуны механический гардероб на 3000 индивидуальных мест[110].

Оригинальные теоретические идеи Кузьмина, оформленные им в концепцию «научной организации быта», были очень тепло встречены столичными конструктивистами. На их основе Первый съезд ОСА (май 1929 г.) принял «Тезисы по жилью», которые заключались в отказе от квартир как типа жилого помещения, в моделировании производственно-бытовых процессов и установке на максимальную коллективизацию жизни.

Публичная защита дипломного проекта Кузьмина состоялась 1 декабря 1929 г. Профессор Лыгин заявил, что работа удачно характеризует коммунистический быт будущего[111]. Государственная квалификационная комиссия при СТИ единогласно постановила присвоить Кузьмину звание инженера-строителя, но его московские коллеги остались недовольны оценкой работы[112]. Специальная комиссия ОСА в составе Моисея Гинзбурга, Романа Хигера и Ивана Николаева отметила «социальную ценность» дома-коммуны и проработанность методологической основы проекта. В феврале 1930 г. в профкомитет Всероссийского союза строительных рабочих при СТИ было направлено письмо в защиту проекта Кузьмина и против его «неправильной» оценки, подписанное членами комиссии, а также председателем правления ОСА Александром Весниным и секретарем Георгием Орловым[113].

О популярности идей Кузьмина свидетельствует тот факт, что его концепция моделирования жизненных процессов пропагандировалась даже среди детской аудитории. В сибирском детском журнале «Товарищ» был красочно описан гипотетический маршрут школьника в доме-коммуне-интернате: после пробуждения – посещение школы и учебных мастерских, затем занятия в кружках и секциях, просмотр кинофильма или спортивные упражнения, поездка на велосипеде, посещение зверинца, а по желанию – встреча с родителями в «комнате общего назначения»[114].

Все это, впрочем, не помогло воплощению проекта Кузьмина в жизнь. Даже при столь детальных экономических и конструктивных расчетах постройка огромного комплекса с нуля на окраине шахтерского городка требовала колоссальных вложений, на которые государство не могло, да и не хотело идти.

Забегая вперед, добавлю, что после очередного изменения политико-идеологических установок Советского государства в начале 1930-х гг. проект Кузьмина подвергся сокрушительной критике как наиболее показательный пример «вульгарно-упрощенческого понимания» социалистического быта. Против Кузьмина обратились даже его бывшие московские наставники и коллеги Гинзбург и Хигер. Возникла мифологема о «радикале-прожектёре» Кузьмине, которая отчасти сохраняется в историографии по сей день[115]. В действительности же дом-коммуна для анжеро-судженских шахтеров, несмотря на всю неоднозначность, не был самым радикальным вариантом такого типа жилья – подобные идеи развивали и другие сибирские архитекторы. Просто у Кузьмина они были изложены очень ярко, аргументированно и подчеркнуто провокативно, а также сопровождались наглядными «графиками жизни» и расписаниями, что, безусловно, привлекало внимание как сторонников, так и противников обобществления быта.

Важно и то, что социальная установка инженера-строителя не была умозрительной. Студент Кузьмин видел в этом способ преодолеть реальные социальные проблемы, охватившие Судженские копи (домашнее насилие, алкоголизм, неграмотность). Эффектное архитектурное решение и нестандартный, глубокий методологический подход ставят дом-коммуну Кузьмина в один ряд с проектами ведущих представителей архитектуры советского авангарда – братьев Весниных, Ивана Леонидова, Константина Мельникова. Вклад Кузьмина в развитие авангардной архитектуры трудно переоценить. Неслучайно его современник, московский искусствовед Алексей Михайлов, без всякого сарказма назвал молодого инженера-строителя «одним из провинциальных лидеров конструктивизма»[116].