Николай Сергеевич Кузьмин (1905–1985) – один из центральных персонажей сибирских социально-архитектурных экспериментов – не планировал становиться архитектором. Сын рабочего из Прикамья, переехавший с родителями в Новониколаевск после Гражданской войны, он работал в сфере коммунального хозяйства и выполнял обмеры зданий, совмещая с занятиями в вечерней школе. За стихотворение, опубликованное в журнале «Сибирский горнорабочий», Кузьмин получил неожиданную награду: шахтерский профсоюз рекомендовал его к поступлению в Томский технологический институт и предоставил стипендию. Окончив курс рабфака, Кузьмин в 1922 г. успешно сдал испытания на архитектурную специальность инженерно-строительного факультета. Спустя несколько лет он выполнит здесь свою дипломную работу – проект дома-коммуны для рабочих шахты № 5–7 Судженских угольных копей, который станет одним из знаковых проектов авангардного движения и войдет во все фундаментальные работы о советской архитектуре. Чтобы понять истоки замыслов Кузьмина, нужно погрузиться в весьма многослойный исторический контекст.
Инженер-строитель Николай Кузьмин. Фрагмент групповой фотографии студентов Новосибирского инженерно-строительного института им. Куйбышева. 1940. Музей-заповедник «Красная Горка»
В первой половине 1920-х гг. в Томском (Сибирском) технологическом институте сохранялись сильные традиции дореволюционной архитектурной школы, представителями которой были профессора Андрей Крячков и Константин Лыгин. Учебный план не подвергался коренным изменениям, студенты подробно изучали исторические стили, дипломные проекты обычно выполнялись в духе рационалистического модерна, неоклассицизма или других ретроспективных направлений («гвоздем программы» на выставке студенческих работ в 1926 г. стал проект санатория в «восточном стиле»[86]). Факультет совсем не был затронут экспериментами в области художественного и архитектурного образования, которые развернулись тогда в московских и ленинградских вузах, прежде всего во ВХУТЕМАСе. При этом, как отмечает Селим Хан-Магомедов, уже в предреволюционные годы академические методы обучения вступали в противоречие с реальной архитектурной практикой, в которой происходил процесс формирования новых творческих направлений[87].
Ситуация начала меняться, когда во время зимних каникул 1926/27 учебного года СТИ организовал экскурсионную поездку для 40 студентов инженерно-строительного и механического факультетов по маршруту Волховская ГЭС – Ленинград – Москва. Старосте экскурсантов, Александру Савватьевичу Огородникову, поручили написать своеобразный отчет – путевой очерк об увиденном. На страницах томской газеты «Красное знамя» Огородников восторженно отозвался о «новой архитектурной эпохе», воплощенной в эстетике конструктивизма. Большое впечатление на него произвели Дом культуры Московско-Нарвского района и жилой комплекс на Тракторной улице в Ленинграде, Институт Ленина и дом Госторга в Москве. И если в Ленинграде еще сохранялись позиции «старых стилей», то в столичных вузах, как выяснилось, «кроме конструктивизма, ничего не существовало».
«Каждый проект студент исполняет у 2–3 профессоров, чтобы не чувствовалось влияние одного из них. Старым отжившим архитектурным формам места нет. <…> Экскурсия дала нам очень много, особенно архитекторам, познакомившимся с архитектурной жизнью столиц, непосредственно по приезде в своих проектах пытающимся использовать полученные сведения», – отмечал Огородников[88].
После этой экскурсии на инженерно-строительном факультете СТИ сложилась группа студентов, горячо поддерживающих идеи конструктивизма. Уже летом 1927 г. они приняли участие в Первой выставке современной архитектуры РСФСР, которая проходила в залах московского ВХУТЕМАСа. На выставке экспонировались работы четырех студентов СТИ: Дмитрия Агеева (кинотеатр), Леонида Нифонтова (текстильная фабрика), Степана Парыгина (доходный дом) и Германа Степанченко (столовая)[89]. Между томскими и московскими конструктивистами завязались контакты, результатом которых стало создание томской группы ОСА – третьей в СССР (после центрального отделения в Москве и ленинградской группы) и второй региональной. Должность председателя группы занял Огородников, заместителя председателя – Агеев, секретаря – Парыгин. В эту же группу вступил и студент Кузьмин.
Дмитрий Агеев. Учебный проект кинотеатра, который был представлен на Первой выставке современной архитектуры в Москве. Главный фасад. Репродукция из журнала «Современная архитектура». 1927. № 6
Постепенно разногласия между студентами-конструктивистами и преподавателями СТИ приобрели более острый характер. В одном из номеров журнала «СА» был опубликован образцовый проект почтамта, вывешенный в СТИ, – помпезное общественное здание в стиле неоклассицизма. «Рекомендуем студентам не следовать образцу», – гласил редакционный комментарий к перечеркнутому проекту[90].
Проект почтамта в Томске, забракованный московскими конструктивистами. Репродукция из журнала «Современная архитектура». 1928. № 2
В газете «Красное знамя» анонимный студент жаловался:
«У нас всё еще гадают на кофейной гуще, а в центре (МВТУ, ВХУТЕМАС) давно уже эклектизму и беспринципности противопоставлен в архитектуре функциональный метод мышления. Еще хуже с архитектурным оформлением здания: только и заботятся о гармонии фасадов, т. е. о “хорошем” соотношении его частей, нередко выраженном математически. Время изживать разницу между архитектором и инженером, время наитию и вдохновению, отвлеченным канонам противопоставить плановый метод, рациональное оформление, идущее от социальных предпосылок дня. “Искусство своим языком говорит то же самое, что и остальные современные ему голоса”, – пишет Вёльфлин[91]. Товарищи, интересующиеся архитектурой, поменьше заглядывайте в “Зодчий”, “Барановский”[92] и т. п. устаревшие источники, следите внимательно и регулярно за новейшей литературой, в первую голову за журналом “СА”, издающимся в Москве. Современное направление в архитектуре – конструктивизм. “Конструктивизм – шаг к марксизму в искусстве”, – говорят Маца и Фриче»[93].
На Первой конференции ОСА в апреле 1928 г. Александр Огородников заявил, что томским конструктивистам удалось изменить учебную программу на 80 % – во многом благодаря экскурсиям в Москву и Ленинград[94]. В действительности же процесс освоения и закрепления «новой архитектуры» шел с трудностями.
Поистине неожиданный, скандальный виток полемики между студентами и старой профессурой был вызван не кем иным, как студентом Кузьминым. Он уверенно подлил масла в огонь разгорающегося конфликта поколений, опубликовав сразу две статьи в третьем номере журнала «СА» за 1928 г. (под псевдонимами «В. К.» и «В. Кузьмин»). В статье с подзаголовком «Письмо из Томска» содержалась жесткая, идеологически подкрепленная критика Андрея Крячкова. Его творчество, по мнению Кузьмина, являлось «мелкобуржуазным», так как профессор понимал под конструктивизмом не функциональный метод, а лишь очередное стилевое направление, «возникшее с изобретением первой машины»[95]. Это, как отмечал Кузьмин, вносило путаницу в понятие конструктивизма. «Таких подпевал, таких песельников нужно беспощадно клеймить позором и выжигать каленым пером из нашей архитектуры», – продолжал автор[96]. Известно, что Крячков не скрывал своего скептического отношения к архитектуре авангарда. Кузьмин в качестве довода привел его пророческие слова:
«Это явление временное, наподобие последней моды – коротких дамских юбочек; через несколько лет от конструктивизма СА останется одно название, и современные лидеры от многого откажутся»[97].
Студент не обошел стороной и своих коллег – томских конструктивистов: они якобы сомневались в необходимости «марксизма в архитектуре». Обращаясь к анонимной статье из «Красного знамени», цитата из которой была приведена выше, Кузьмин вывел новую формулу конструктивизма:
«По мнению Маца – Фриче: “конструктивизм – шаг к марксизму”. Это было верно в первый, негативный период конструктивизма. Теперь эту формулу нужно написать иначе: конструктивизм – стопроцентный марксизм»[98].
Выпады студента Кузьмина не могли остаться без внимания профессоров СТИ. По меткому наблюдению Селима Хан-Магомедова, «ошарашенные мастера, читая подобную критику, с удивлением узнавали, что они, оказывается, стоят на позициях определенных, неприемлемых советским людям философских школ, о которых многие из них отродясь не слышали»[99].
Другая статья Кузьмина, помещенная в том же номере «СА», называлась «О рабочем жилищном строительстве». В этой теме автор уже имел некоторый опыт. Он проходил студенческие практики в промышленных районах Урала и Сибири, в частности на Анжеро-Судженских каменноугольных копях в Кузбассе. Будущий город Анжеро-Судженск в те годы представлял собой конгломерат поселков, наспех застроенных бревенчатыми, щитовыми и каркасно-засыпными бараками. Понятие «благоустройства» отсутствовало как таковое: постоянными спутниками шахтеров были теснота, антисанитария, плохое питание. Все это произвело на Кузьмина неизгладимое впечатление и подтолкнуло к изучению проблем жилищного строительства. В ходе работы он общался с горняками, изучал их быт, а также консультировался с ведущими конструктивистами – Моисеем Гинзбургом и братьями Весниными. В методологическом плане Кузьмин опирался прежде всего на положения «научной организации труда» Алексея Гастева, сторонника максимальной производительности и эргономичности рабочих процессов.
Анжеро-Судженск. Жилые дома шахтеров. Почтовая карточка начала 1930-х. РГБ
На страницах журнала «СА» Кузьмин резко высказался против индивидуального жилищного строительства – «домиков-клетушек», атавизмов старого быта. По словам студента, нужно было немедленно приступать к возведению больших автономных домов-коммун, воплощавших в себе главные критерии «подлинно социалистического жилья»: раскрепощение женщины (освобождение ее от тягот домашнего хозяйства) и создание единого трудового коллектива. Кузьмин твердо отстаивал уничтожение семьи как «органа угнетения и эксплуатации», трактуя ее в качестве «физиологически необходимого» союза рабочего-мужчины и работницы-женщины[100]. В предлагаемом типе дома-коммуны, рассчитанном на 1500–2000 жителей, холостые рабочие должны были жить в коллективах, по 6–10 человек в комнате, а семейные – в однокомнатных ячейках. Предусматривались широкий набор удобств и собственная инфраструктура: столовая, клуб, спортивный зал, читальня, прачечная и т. д. Весь труд и досуг жителей организовывался «научно», с пользой для всего коллектива. Предварительные расчеты, которые сделал Кузьмин, привели его к выводу, что постройка одного такого дома-коммуны обойдется не дороже целого рабочего поселка с индивидуальными квартирами. «Нет, это не утопия», – подчеркивал студент[101].
В дальнейшем Кузьмин развил эти идеи в своем дипломном проекте дома-коммуны для рабочих реально существовавшей шахты № 5–7 Судженских копей. Научным руководителем студента был Константин Константинович Лыгин – выпускник Академии художеств, маститый представитель эклектики и модерна, отметивший в 1929 г. 75-летний юбилей. Остается лишь гадать, как возрастной профессор относился к прогрессивным идеям своего студента. Записи, оставленные Лыгиным, свидетельствуют о том, что он старался пополнять свои знания о современной архитектуре (возможно, под давлением Кузьмина), и ознакомился с трудами пионеров модернизма Ле Корбюзье, Бруно Таута и Вальтера Гропиуса, а также с работами Моисея Гинзбурга и советского экономиста, теоретика градостроительства Леонида Сабсовича[102]. Помимо этого, влияние Лыгина заметно в детальной проработке и конструктивных характеристиках дипломной работы Кузьмина[103].