Существует общественный консенсус, выраженный в идее, что в любых проблемах ребенка всегда виновата мать. Этот нарратив поддерживают и профессиональные психологи, и медийное пространство, и обыденное сознание. К сожалению, разделяют его и подавляющее большинство матерей.
Когда мама не обнаруживает в себе ожидаемых и одобряемых, святых и чистых чувств всепоглощающей любви к ребенку, она погружается в невыносимые вину, стыд и ужас. И конечно же, молчит, поскольку говорить об этом – табу. Поэтому нам мало известно, как дисфункциональность переживается матерью изнутри.
Зато мы много знаем, как это может проявляться в жизни ребенка. Многочисленные описания ужасающих последствий в жизни взрослого человека демонизируют мать, загоняя ее в ловушку отрицания. Сложно представить женщину на приеме у психолога, которая с порога заявляет, что она не любит или даже ненавидит своего ребенка, боится его или соперничает с ним – это сложно бывает признать даже в процессе довольно длительной работы.
Каждая женщина в материнстве испытывает огромное количество сильных чувств, буквально захлестывающих ее. И не все они позитивные. Бывает и наоборот. И дело не только в угрожающей статистике послеродовых депрессий. Или в объективно трудных обстоятельствах беременности, родов и воспитания малыша. Даже в условно «идеальной» ситуации желанных родов с любящим и поддерживающим партнером есть много поводов, чтобы испытывать разочарование, тревогу, перенапряжение, страхи, сомнения и гнев.
Но все эти чувства под запретом! И количество табу все время растет: «ты плохая мать, если чувствуешь гнев на своего ребенка», «ты безответственная, если сомневаешься в своем материнстве», «ты не имеешь права грустить, ты должна быть всегда счастлива, или ты недостаточно осознанна?»
Но от подавления эти чувства не исчезают, напротив, все сильнее требуют места и признания для себя.
Усугубляет ситуацию давление нарратива «естественного материнства», когда любые сложности трактуются как проблема и недостаток женщины, не справляющейся с «элементарным и очевидным» функционалом. Патриархальная модель воспитывает в нас не только идею абсолютной и индивидуальной ответственности матери за ребенка и его благополучие, но и предписывает обладать качествами «хорошей матери»: быть всегда нежной, доброй, любящей и принимающей, без проявлений гнева, амбивалентности или неприязни.
И тогда естественная реакция психики женщины на сложный и новый жизненный опыт становится не сигналом о необходимости обратиться за помощью, а «смертным грехом». А подавление приводит к нервному срыву и тяжелым последствиям, в том числе для отношений с ребенком. Чем грандиознее жертва ради отношений, тем тяжелее ее возместить, а иначе сохранять близость невозможно.
Ни одна женщина не становится дисфункциональной матерью по собственному осознанному выбору. Это всегда следствие тяжелейшего собственного детского опыта, последствия травмы, собственные дефициты, боль, патологические семейные сценарии и динамики.
Дисфункциональность – беда, но это не вина матери. Невозможно делиться тем, чего никогда не имела сама. И в этом главный конфликт и драма материнства: женщина действительно хочет быть хорошей, даже лучшей матерью, но внутренние динамики захватывают и поглощают ее целиком. Это приводит к переживанию беспомощности и отчаяния, с которыми приходится справляться. А заговор молчания, табуированность этих тем не позволяют матери получить помощь или разделить этот опыт, и она остается в изоляции.
Деструктивные действия матери всегда бессознательны, мало контролируемы, подчинены травматическим переживаниям. В них не может быть субъектности и свободного выбора – это вынужденное реактивное поведение.
Попробуем приоткрыть завесу над тем, как дисфункциональность переживается матерью изнутри. Это набор полярных состояний. Именно расщепленность, крайность этих проявлений сигнализирует нам о неблагополучии.
К. Эльячефф и Н. Эйниш считают: «Невроз материнской любви представляет собой патологическую привязанность, состоящую в неодолимом желании отдать ребенку всю себя».
В норме у мамы в контакте с ребенком, как в танце, присутствует баланс между поведением привязанности и автономии. Патологическое расщепление рождает две крайние фигуры: мать мертвую, диссоциированную, отвергающую – и мать, чрезмерно опекающую, гиперконтролирующую, пожирающую своей любовью.
Патологическая чрезмерная материнская любовь. Чем тяжелее матери достается ребенок, тем больше она будет вкладываться в развитие и воспитание, тем вероятнее гиперконтроль и избыточная опека с ее стороны. Мать любыми способами стремится к сохранению взаимозависимости, чем создает социальный вакуум вокруг диады. Путем тотального руководства жизнью ребенка она справляется с невероятным уровнем тревоги за него.
В результате дети сдаются и ожидают, что мать волшебным образом решит все проблемы. Это особенно заметно на примере матерей, родивших с помощью ЭКО. Высокая тревога и выстраданность материнства у женщины, которая долгое время не могла забеременеть, прошла через ряд неудач, тяжелых процедур и перинатальных потерь, приводят к сверхценности ребенка. Эта доминанта подавляет все остальные потребности – в самореализации, в мужско-женских отношениях и т. д. – и превращается в своего рода зависимость от ребенка, материнский фанатизм и жертвенность.
Мертвая мать. Вследствие тяжелых родов, неблагополучия в отношениях с отцом ребенка, сложных жизненных перипетий мать может «заморозиться», выключиться из жизни. Это ее единственный способ сохранить себя в невыносимых обстоятельствах. Но из-за этого мать может не ощущать своих чувств, включенности в контакт. Она впадает в ощущение бессилия, пустоты или тоску, всепоглощающую печаль.
Если женщина сможет дойти в этом состоянии до врача, она скорее всего получит диагноз «депрессия». Но, скорее всего, она будет стараться справляться сама, ведь с ней «вроде бы ничего особенного не происходит» – так работает отрицание и у самой женщины, и у ее близких.
Еще один фактор, провоцирующий материнскую дисфункциональность, – невозможность для женщины по каким-либо причинам присвоить родительскую роль, доминирующую, заботливую и профицитную.
Крайней формой проявления становится психологический отказ быть матерью. Женщина передает свою роль кому-либо: партнеру, няне, собственной матери или свекрови, оставаясь невключенной, безучастной; диссоциируется, избегает контакта с ребенком. Изнутри материнская роль в этом случае воспринимается как вынужденная, насильственная; как завершение собственной жизни. В отношениях с ребенком женщина попадает в дереализацию, ощущает неестественность происходящего, как будто это происходит не с ней.
Если женщина испытывает дефицит ресурсов, не чувствует себя взрослой и зрелой, то материнская роль становится для нее непомерной ношей. Она занимает детскую позицию по отношению к собственному ребенку, ощущая себя слабой, беспомощной и никчемной.
Неготовность встречаться с родительской ответственностью за ребенка, доминировать в детско-родительских отношениях соблазняет занять место равного ребенку сиблинга, друга, партнера. В этой конфигурации мама оставляет себе радость совместных игр, развлечений, компаньонства, отдавая воспитательные функции на откуп старшему поколению и социуму.
Если для матери родительская роль грандиозна и непогрешима, то она неизбежно оказывается связана с угрозой провала. Мама в этом случае, с одной стороны, фокусируется на блестящем исполнении этой роли и переживании себя успешной, поскольку от этого зависит ее внутреннее благополучие. С другой стороны, она подвержена невыносимому страху и стыду за каждое движение ребенка, которое может нести угрозу ее идеальному образу. При этих условиях невозможно воспринять ребенка как отдельного субъекта: он становится продолжением матери, которое должно приносить удовлетворение, гордость, подтверждать ее состоятельность. Психологи называют это нарциссическим расширением, так как мать распространяет свое идеальное Я и на ребенка тоже.
Живой материнский опыт включает всю гамму чувств, в том числе сложных для признания и проживания, и это абсолютно нормально. Деструктивным будет застревание в каком-либо негативном чувстве и его превалировании над прочими состояниями. Яркими примерами являются враждебность, отвращение матери к ребенку или ужас перед ним.
Враждебность можно заметить, когда маму все раздражает в собственном ребенке, она видит в нем множество недостатков, сожалеет о его появлении, приписывает ему злонамеренные мотивы, борется с ним, преследует. Для мамы дети выглядят маленькими демонами, исчадиями ада, сложными и испорченными. Ребенок презентуется как «плохой».
Отвращение бывает даже сложнее распознать, чем враждебность. Оно может выглядеть как холодность, неуловимость матери или высокомерие.
Испытывая глубокое отторжение и неприязнь к ребенку, мать старается любой ценой избавиться от контакта с ним: критикуя, дистанцируясь, избегая. Она тяготится проявлениями детской любви, переживает их как навязчивость, вторжение, перенапрягается и переполняется от контакта с ребенком. Ребенок воспринимается как обуза, прилипала, ненасыщаемый.
Рождение и взросление детей вызывают большое количество изменений в жизненном укладе и самовосприятии женщины. Если изменения пугают женщину, то появление и проявления ребенка несут угрозу ее идентичности, ощущаются как разрушающие ее жизнь и представления о себе, она будет испытывать неконтролируемый страх перед ним. Ребенок видится эдаким «чужим», агрессором, источником постоянной угрозы.
Мама растит ребенка из своего профицита, вкладывая в него ресурсы – временны́е, физические и психологические. Долг детей перед родителями должен быть оплачен в будущем, а не в прошлом, то есть передан далее следующим поколениям. Мать передает детям эстафету жизни, а они должны передать ее дальше.
Если это движение любви нарушено, то возникает конфигурация, в которой мать восполняет свой дефицит, используя ребенка, или ничего не может ему дать, чувствуя себя пустой и беспомощной. Нарушается течение энергии от родителя к ребенку: блокируется или разворачивается вспять. Мама может также ощущать себя недостаточной или токсичной, вредной для ребенка. Ей кажется, что это он ей может дать что-то – или она может у него отнять. Восприятие ребенка как ресурса – это дорога для бессознательного использования: он питает материнскую психику и дает ей опору. Если мама пытается уберечь ребенка от своего вредоносного влияния, то она испытывает невозможность отдавать, отстраняется и самоустраняется, либо прибегает к крайней форме – саморазрушению или выбору не иметь детей.
И наконец, мать может выглядеть функциональной, исполняя все необходимые ритуалы по уходу и воспитанию. Однако она не проживает свое материнство, не включается в него эмоционально. Формальная, внешняя реализация материнского долга при самой активной деятельности не перерастает во внутреннюю ценность, не воспринимается как значимая часть своей жизни. Материнская роль поддерживается рационально-волевыми мотивами, при этом эмоционально-чувственный аспект вытесняется. Тогда на весь период жизни, связанный с материнством, женщина смотрит как на бесконечный рутинный сериал.
Возможно, эту главу вам было тяжело читать. Хотим еще раз подчеркнуть, что все эти крайние проявления являются следствием тяжелого персонального опыта, выпавшего на долю женщины. Вместо порицания и самообвинения мы предлагаем вам взглянуть на эти истории с пониманием, сочувствием и надеждой на исцеление.
➧Практика
Рекомендуем посмотреть фильмы, в которых раскрыты особенности проявлений и переживаний дисфункционального материнства:
• «Голодные сердца»;
• «Что-то не так с Кевином»;
• «Черный лебедь»;
• «Нелюбовь»;
• «Август»;
• «Чрево»;
• «Мой сын для меня»;
• «Талли».