Материнская фигура – образ-пазл из ярких впечатлений, переживаний, событий, сохраненных нашей памятью о маме. Через ее призму мы смотрим на внешний мир: на реальную маму, женщин, мужчин, партнеров.

Материнская фигура – опыт во многом довербальный, потому что взаимодействие с матерью начинается во внутриутробном периоде. Он построен на телесной и эмоциональной памяти и почти не связан с мышлением и логикой. Работать с телесными и эмоциональными реакциями гораздо сложнее, потому что мы как будто не знаем, откуда они возникли.

Нам сложно отнестись критически к своему детскому опыту, в том числе и потому, что это конфликт лояльности: наши родители – самые лучшие для нас. В детстве выживание напрямую зависит от того, «примут» ли нас в семью. Поэтому критика семьи – это табу, через которое бывает сложно пробраться.

Как мы писали выше, материнская фигура несет на себе груз культурно-исторических, социальных стереотипов, печать личного опыта, семейных динамик и искажения чрезмерной психологизацией. Этот образ похож на слоеный пирог: бо́льшую часть занимает наш ранний неструктурированный, бессознательный опыт, а незначительный тонкий слой – взрослое видение и отношение. Даже собственное материнство скорее актуализирует ранние импринты, не внося существенных корректив в отношения с материнской фигурой.

К тому же внутренний образ материнской фигуры формируется благодаря отношениям не только с биологической матерью, но и с людьми, ее замещающими. Заместительницей матери может стать мачеха, приемная или крестная мать, бабушка, учительница, няня, кормилица.

Получается, внутренний образ матери не только не тождественен нашей собственной маме, но даже у взрослого человека состоит из архаичных, неактуальных в настоящее время представлений. Мало кто благодаря психотерапии вносит в него коррективы. Выходит, бо́льшую часть нашей психики детерминирует нечто, давно не относящееся к реальности.

Проблема в том, что фигура матери содержит массу нелогичных, разрозненных фрагментов, не создающих целостной картины, и вызывает много вопросов и полярных реакций. Такие острые неадекватные реакции психоаналитики называют «минимальной галлюцинаторной активностью».

Реальная мама обычно не имеет прямого отношения к сформированному образу. У нее есть свой внутренний материнский образ, который ее детерминирует. Она исполняет свою роль как умеет, не подозревая, как это отложится в психике ребенка.

Здесь важно вспомнить о принципе субъектности в психотерапии. Применительно к нашей теме он звучит так: «Психика ребенка сохраняет свободу обойтись по-разному с любым материнским влиянием». Нет такой ситуации, где у психики отнимают возможность творческого приспособления к реальности.

То, что фигура матери является внутрипсихической, априори означает, что этот образ необъективен. Он имеет лишь индивидуальное субъективное значение. Поэтому попытки предъявить счет реальной маме обречены на провал. Все, что мы можем, это трансформировать свои отношения с внутренней материнской фигурой. Именно поэтому психотерапия работает.

Следовательно, все, что мы напишем о маме и ее влиянии, будет относиться не к реальному человеку (который, как правило, терапию не заказывал), а к фигуре в психологическом пространстве. Значение имеет не само действие или контекст опыта, а то, как он был воспринят и встроен в психику в каждом конкретном случае. Это отвечает на вопрос, почему, например, у одной и той же матери такие разные дети: для одного манная каша на завтрак – проявление любви и заботы, а для другого – пищевое насилие.