На следующий день она пришла снова. И на следующий. И на следующий.

Каждый день она находила причину спуститься в погреб: проверить рану, принести еду, сменить повязку, просто убедиться, что пленник еще жив. Она знала, что это опасно. Знала, — но не могла остановиться.

Ахмат быстро пошел на поправку. Молодой организм, крепкий, как степной ковыль, справлялся с воспалением. Уже через неделю жар спал, рана очистилась, и Ахмат снова мог двигать рукой. Но Варя продолжала приходить.

Они говорили. Сначала мало, отрывисто, как два зверя, обнюхивающих друг друга. Варя спрашивала — он отвечал односложно. Где родился? — В горах. Кто отец? — Воин. Зачем пришел на Дон? — Свободы искать. Почему сжег станицу? — Потому что война.

— Это не война, — сказала Варя однажды, когда он в очередной раз бросил эту фразу. — Это разбой. Война — это когда армии сражаются. А вы — банда. Вы грабите и убиваете безоружных.

— Безоружных? — Ахмат усмехнулся. — Ты была безоружна, когда захватила меня? Ваши бабы с топорами были безоружны? — Он посмотрел на нее в упор. — Война везде, казачка. И все, кто в ней участвуют, — убийцы. И твой отец, и мои люди. Вопрос только в том, за что ты убиваешь.

— Я убиваю, защищая свой дом, — отрезала Варя.

— А я — защищая свою землю. Только мою землю отняли. Дом мой сожгли. Отца убили. И я пошел искать новую землю. И новую правду.

Варя замолчала. Она не знала, верить ему или нет. В его словах была боль — настоящая, глубокая, которую не выдумаешь. Но была и злоба, и желание мстить, и горечь, которая травила все вокруг.

— Зачем ты сжег станицу? — спросила она тихо.

Ахмат отвернулся к стене. Молчал долго, так долго, что Варя уже решила — не ответит.

— Не я сжег, — сказал он наконец. — Я не приказывал жечь. Приказал мой брат. Я был против. Но он старший, он главарь. Я только выполнял приказы.

— Твой брат? — удивилась Варя.

— Был, — голос его стал глухим. — Ты убила его в ту ночь. Высокий, с рыжей бородой. Он бежал на тебя с шашкой, ты рубанула его под дых.

Варя вспомнила. Тот бой, мелькнувшее лицо, удар, хруст. Кровь брызнула на лицо, и она отшатнулась, но некогда было думать — вокруг были другие враги.

— Он был... твой брат, — повторила она, и голос ее дрогнул.

— Был, — сказал Ахмат. — Теперь его нет. Ты его убила. И я должен был бы убить тебя. Но ты держишь меня на цепи.

Он повернулся к ней, и в глазах его Варя увидела такое, от чего у нее замерло сердце. Ненависть? Да. Горечь? Да. Но сквозь них пробивалось что-то другое — странное, противоречивое, невозможное.

— Почему ты не убил меня? — спросила она шепотом. — В ту ночь, когда мы остались вдвоем. Ты мог. Даже в цепях ты мог.

Ахмат смотрел на нее долго. Огонь факела плясал в его черных глазах, и Варя тонула в этом взгляде, как в омуте.

— Потому что, — сказал он наконец, — когда ты перевязывала мне руку в первый раз, я понял, что не смогу.

Он дернул цепь, и железо лязгнуло о камень. Варя вздрогнула, отшатнулась.

— Тихо, — сказала она, поднимаясь. — Тихо, волк. Я тут хозяйка.

Но голос ее дрожал. Она это слышала, и он это слышал.

Слухи по станице поползли быстро. Как тараканы из щелей, выползали они из каждого двора, из-за каждого плетня.

— Атаманова дочь к пленному ходит, как на свидание, — шептались бабы у колодца.

— Сама носит ему еду. Сама перевязывает. И запирается там на час, а то и на два.

— А вчера, говорят, смех ее слышали. Из погреба. Смеется она там с ним, как девка на посиделках.

— Ох, не к добру это. Он же враг, поджигатель. Ему место на виселице, а она с ним цацкается.

— А что ты хочешь? Молодая, горячая. Муж на войне, а тут — пленник под рукой. Говорят, красивый, чернявый, как бес.

— Тьфу, бесстыдница! А еще атаманская дочь!

Дед Еремей тоже слышал эти разговоры. Он пришел к Варе на пятый день, тяжело опираясь на костыль, и долго молчал, глядя на нее тяжелым, осуждающим взглядом.

— Люди бают, — сказал он наконец, — что ты, Варвара, забываешься.

— Что бают? — спросила Варя спокойно, хотя внутри все кипело.

— Бают, что ходишь ты к пленному не для дела. Бают, смотришь на него не как на врага.

— А как на кого? — Варя подняла на него глаза. — На брата? На отца?

— На суженого, — выдохнул Еремей. — Прости, Господи, слово мое.

Варя побледнела. Кулаки ее сжались, и на миг Еремею показалось, что она сейчас ударит его — старого, больного, — так гневно сверкнули ее глаза.

— Не смей, дед, — сказала она тихо, страшно. — Не смей такое говорить. Я делаю то, что должна. Он нужен живым. Для выкупа. Для обмена. Чтобы станицу отстроить.

— Выкуп, говоришь, — Еремей покачал головой. — А может, тебе, Варвара, просто интересно в глаза ему смотреть? В глаза врагу, в котором нет страха, а есть одна ненависть и свобода дикая? Такую же свободу, какой и ты хочешь?

Варя молчала. Она смотрела на деда, и в глазах ее вдруг появилось что-то, чего Еремей никогда не видел: растерянность. Испуг. И что-то еще — то самое, о чем шептались бабы у колодца.

— Не твое дело, дед, — сказала она наконец. — Ступай.

Еремей вздохнул, перекрестился и, тяжело опираясь на костыль, пошел прочь. У калитки он обернулся.

— Помяни мое слово, Варвара, — сказал он. — Добром это не кончится. Держи сердце в узде. А то оно, сердце-то, хуже всякой банды может станицу спалить.

Варя не ответила. Она стояла у окна, глядя, как дед уходит, и чувствовала, как внутри нее разгорается что-то темное, опасное. Она знала, что люди правы. Знала, что не должна спускаться в погреб. Знала, что должна отдать Ахмата станичникам на расправу, и тогда шепотки стихнут, и совесть успокоится, и жизнь войдет в привычную колею.

Но она не могла.

В ту ночь она снова спустилась в погреб. С факелом в одной руке, с узелком еды в другой. Ахмат сидел на своем месте, прислонившись к стене, и, кажется, дремал. Цепь слабо звякнула, когда она опустилась рядом.

— Спишь? — спросила она.

— Нет, — ответил он, не открывая глаз. — Жду тебя.

— Чего ждешь?

— Глаз твоих, — сказал он просто. — В этой темноте твои глаза — как свет.

Варя замерла. Она знала, что это опасно. Знала, что надо встать, уйти, захлопнуть крышку и забыть дорогу к этому погребу. Но вместо этого она поставила факел в железное кольцо на стене и села напротив, поджав ноги.

— Ешь, — сказала она, протягивая ему хлеб и сало.

Он взял. Ел медленно, не спеша, и Варя смотрела, как двигаются его руки — сильные, жилистые, покрытые шрамами. На запястьях темнели синяки от кандалов, и Варя вдруг почувствовала желание ослабить замок, снять железо, дать ему свободу хотя бы на миг.

— Зачем ты пришла? — спросил он, не поднимая глаз.

— Проверить рану, — сказала она, как заученное.

— Рана зажила. Ты это знаешь.

Варя молчала. Он поднял голову, посмотрел на нее. В глазах его не было ненависти. Только странная, дикая, пугающая нежность.

— Ты пришла не рану смотреть, — сказал он тихо. — Ты пришла на меня посмотреть.

— Не смей, — прошептала Варя, но голос ее дрогнул.

— Я не слепой, казачка. Я вижу, как ты смотришь на меня. И ты видишь, как я смотрю на тебя.

— Это неправильно, — сказала Варя, и в голосе ее прозвучало отчаяние. — Ты — враг. Ты сжег нашу станицу. Убивал наших людей. Я должна тебя ненавидеть.

— И ты ненавидишь? — спросил он.

Варя подняла на него глаза. В них были слезы — первые слезы за много лет, с тех пор, как умерла мать. Она не плакала, когда отец выдавал ее замуж. Не плакала, когда муж уходил на войну. Не плакала, когда рубилась с бандитами, когда убивала, когда хоронила сгоревшие дома. А сейчас слезы катились по щекам, и она не могла их остановить.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я ничего не знаю.

Ахмат протянул руку. Кандалы звякнули, цепь натянулась, но он достал, стер слезу с ее щеки. Пальцы его были горячими, шершавыми, и от этого прикосновения Варю бросило в дрожь.

— Не плачь, — сказал он. — Воины не плачут.

— Я не воин, — ответила она. — Я баба. Казачка. Жена.

— Ты воин, — твердо сказал он. — Я видел тебя в бою. Такие, как ты, рождаются раз в сто лет. Ты — огонь в юбке, казачка. И я... я сгораю в этом огне.

Он дернул цепь, и на этот раз Варя не отшатнулась. Она смотрела на него, чувствуя, как мир рушится вокруг, как стены погреба смыкаются, как время останавливается, и есть только он — враг, пленник, человек, которого она должна ненавидеть, но не может.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала она.

— Я не делаю, — ответил он. — Это само. Как степной пожар. Не зовешь его, а он приходит.

Они сидели в темноте, глядя друг на друга, и между ними висела тишина, тяжелая, как цепь на его руках. И Варя знала, что эта тишина — начало чего-то, что разрушит ее жизнь, перевернет все, во что она верила, и, может быть, убьет ее.

Но она не могла уйти.