Солнце уже сползало за хребет, когда тропа сделалась злее и опаснее.

До этого она всё ещё притворялась дорогой. Плохой, каменистой, годной разве что для ишака да для людей, у которых нет другой выбора. Но всё-таки она оставалась дорогой.

Теперь же, когда заходили сумерки, приходилось быть особенно внимательным. Выбирать, куда поставить ногу, чтобы ненароком не переломать себе кости.

К тому же, очень скоро появились неприятные осыпи, которые мы с Громилой даже утром, даже вдвоем преодолели с определенным трудом. А теперь, когда у нас ишак и раненный, да еще и при ухудшившейся видимости, пройти их оказалось еще более сложной задачей.

Но мы шли дальше. Под ногами шуршал мелкий щебень. Из-под сапога то и дело выкатывался камешек, с тихим шелестом улетая куда-то вниз по склону.

Я шёл слева от ишака. Достаточно близко, чтобы дотянуться до Шера рукой. И достаточно ровно, чтобы не дать ему понять, насколько сильно у меня тянет бок. Боль сделалась не резкой, а вязкой. Но я не подавал виду. Приказал собственному сознанию не замечать ее. Оставил где-то на фоне, точно она была чем-то вроде ветра, что постоянно сопровождал нас в пути.

Сзади и правее шагал Громила. Он уже не бурчал, не шутил и даже не сплёвывал зло сквозь зубы, как делал это раньше. Он просто молчал. А когда Громила молчал слишком долго, это значило только одно: внутри он уже напряжен, с силой стальной пружины. И эта сила только и ждет того, когда же сможет найти выход.

Латиф вёл ишака за повод. Шёл чуть ссутулившись, будто заранее просил прощения у гор за то, что снова их тревожит. Время от времени он что-то тихо шептал своей скотине, и та в ответ только трясла кожей на шее да лениво, даже уныло переставляла копыта, ища место меж камней.

А Шер сидел на кошме и молчал. И молчание это было тяжелым, задумчивым. Но одновременно и внимательным. Казалось, Шер просто ждет чего-то. Удачного момента, который может подвернуться ему прямо сейчас, а может, через полчаса. И я прекрасно видел это. А потому, тоже ждал.

Шер уже несколько раз чуть менял положение корпуса. Вроде бы просто устраивался по удобнее, просто берег бок. Но всякий раз делал это не в пустоту, а на каком-нибудь повороте, на каменной ступеньке, на переходе через сыпуху — там, где малейшая заминка могла кому-то стоить ноги или головы. А ему открыть определенную возможность.

Я это видел.

И он знал, что я это вижу.

Вся дорога после каменного козырька будто бы состояла из одних только таких мелочей. Слов, жестов, взглядов. Из вещей, на которые посторонний человек махнул бы рукой. А я не мог. Потому что слишком хорошо понимал: если Шер и решится, то не бросится на меня прямо и тупо, с голыми руками. Нет. Ударит тогда, когда само окружение ему в этом поможет.

— Скоро будет вода, — сказал Латиф, оглянувшись через плечо.

— Какая вода? — спросил Громила.

— Ключ. Маленький. Из камня течёт. Там все останавливаются, кто этой тропой идёт. И ишак попьёт, и вы.

— Нам только остановок сейчас и не хватало, — буркнул Громила.

Я ничего не сказал. Но мысль о воде отозвалась в моем теле сразу. Язык уже начинал прилипать к нёбу. Повязка на лице стала жёсткой от пыли и пота, тёрла висок. В горле пересохло так, словно я целый день жрал песок. Я взял фляжку. Отхлебнул немного воды. Там еще оставалось немного. Глотка на три хватит.

Шер, как мне показалось, тоже слегка повернул голову в сторону Латифа. Но внешне ничего не выдавало в нем жажды. Он будто бы просто отметил информацию о ручье. Мысленно поставил галочку. И больше ничего не сделал.

— Ты наблюдательный человек, — сказал я вдруг Шеру, не оборачиваясь и не поднимая голоса.

Шер не ответил сразу.

— Видит Аллах, ты тоже, шурави, — сказал он наконец. Голос его прозвучал совершенно буднично. Равнодушно.

Громила коротко глянул на меня. Потом на него.

— Я вам, смотрю, мешаю, — проворчал он. — Мне кажется, вы прекрасно находите общий язык. Что товарищ прапорщик у нас — клещами слов не вытянешь. Что этот вот. Только и делаете, что зыркаете друг на друга.

— Иди и следи за тропой, — сказал я.

— Так я и слежу.

— Так и следи.

Он фыркнул, но спорить не стал.

Латиф, почувствовав, что разговор снова пошёл не туда, тут же полез его разбавлять:

— Тут опасная дорога. Очень. Один раз весной человек с ишаком вниз ушёл. И упал. Совсем упал. Даже костей потом не собрали.

— Обнадёжил, — буркнул Громила.

— Я к тому, что здесь лучше спокойно, — быстро добавил Латиф. — Без лишнего.

— Это ты сейчас кому сказал? — спросил Громила.

Латиф смущённо засмеялся. Шер не шевельнулся.

Сумерки еще не окрепли. Солнце не село, но спряталось за гребни гор. В таком его свете всё вокруг делалось обманчивым. Дно осыпи казалось ближе, чем было. Тень под валунами — глубже. Камень ровнее, чем на самом деле.

Именно в такой час чаще всего и оступаются.

Тропа завернула между двумя каменными выступами, потом пошла вдоль сухого русла, заваленного плоскими серыми плитами. Где-то впереди и правда тонко журчала вода.

— Здесь, — сказал Латиф. — Вот тут.

Он остановился у темнеющей щели между валунами. Из неё сочилась вода — тонкая, прозрачная, как лед в солнечный день. Ниже в камне была вымыта природой неглубокая выемка, где вода собиралась прежде, чем стекать дальше под камни.

Ишак сам потянулся туда мордой.

— Стой, — сказал я.

Латиф замер.

Я огляделся.

Место мне не нравилось. Слишком тесное. Слишком много камня. Слишком удобно здесь было и остановиться, и застрять. А еще — выкинуть какую-нибудь глупость.

Но вода нужна была всем. И мне — сильнее, чем я хотел это показывать.

— Быстро, — сказал я. — Латиф, напои его. Громила, пройди вперёд шагов на двадцать. Посмотри, что там за поворотом.

Громила нахмурился.

— А если…

— Иди, — сказал я уже жёстче.

Он посмотрел на меня. Потом на Шера. Потом опять на меня.

Не понравилось ему это. Да и мне самому — не очень. Но если впереди за поворотом дорога сложнее чем здесь, я хотел узнать об этом раньше, чем мы влезем туда все вместе, да еще и с навьюченным ишаком.

Дело в том, что обратно мы шли несколько другой дорогой. Если с Громилой, шагая почти налегке мы могли позволить себе более пологие склоны и узкие тропки, то с этой новой компанией приходилось искать путь пошире. Поудобнее. Такой, чтобы мы не натыкались друг на друга, и мне было проще приглядывать и за Шером, и за Латифом. И у такого моего решение, которое, к слову, не очень понравилось Громиле, была своя цена. Сейчас Громила должен было разведать, что впереди. А я — остаться наедине с задержанными.

— Ладно, — буркнул он. — Только давайте без глупостей. По крайней мере, пока меня нет.

И пошёл вперёд. Тяжело, но достаточно быстро, чтобы уже через несколько секунд его шаги стали глуше. Потом Громила совсем скрылся за выступ скалы.

Латиф присел у воды, шепча что-то ишаку. Тот жадно потянул морду вниз, забулькал, втягивая воду, и сразу принялся смешно сопеть так и даже смачно чихнул.

Шер сидел на кошме, чуть подавшись вперёд. Я видел его профиль. Тяжёлый лоб, нос, тёмную бороду, в которой проступало серебро седины. Он тоже смотрел на воду. Но не как смотрят уставшие люди. Скорее так, как человек отмечает все предметы вокруг, которые могут пригодиться ему в следующую минуту.

Я опустился на корточки у камня, зачерпнул воды ладонью. Вода была ледяная. От неё ломило зубы уже от одного только касания к губам. Но всё равно я пил. Медленно. Осторожно. Чувствуя, как холод идёт внутрь узкой, жёсткой струйкой.

Потом умыл лицо и шею. Повязка тут же намокла с краю. Кожа под ней заныла.

Когда я поднял голову, Латиф всё ещё возился с ишаком. Спиной к нам. А Громилы все еще не было видно. Он был где-то за поворотом.

Вот тогда и наступил тот короткий, странный миг, когда вокруг вроде бы всё оставалось по-прежнему — ишак хлюпал губами, вода журчала меж камней, Латиф шептал своей скотине что-то ласковое и глупое, — а на деле, тропе будто бы ни осталось никого, кроме нас с Шером.

Я это почувствовал сразу.

И он тоже.

Шер медленно повернул ко мне голову. Не резко. Не с вызовом. Просто повернул — и посмотрел.

Я выпрямился не сразу. Встал, опираясь ладонью о колено. Бок под рёбрами сразу глухо толкнулся болью.

Шер это заметил. Конечно заметил.

— Тяжело тебе, шурави, — сказал он негромко.

— Жить вообще тяжело, — ответил я.

— Верно.

Я смолчал.

— Ты стойкий человек, шурави, — тихо, с хрипотцой в голосе, сказал Шер.

Я не ответил и на это.

Латиф, кажется, что-то сказал ишаку и полез поправлять ему привязь. Казалось, до нас ему не было никакого дела. Но я понимал: если завертится прямо сейчас, еще неизвестно как поведет себя этот странный человек. Этот Латиф. Он мог, как остаться в стороне, так и бросится на помощь своему другу. И я склонялся ко второму варианту.

— В лесу, — сказал Шер после паузы, — ты тоже был стойким. Как сейчас.

Я и бровью не повел услышав эти слова. Остался внешне совершенно невозмутимым, хотя внутри весь напрягся, сделался чутким. Готовым к любому его шагу.

Я заглянул Шеру в глаза.

Он выдержал мой взгляд спокойно. Без злости. С абсолютным равнодушием.

— О чём это ты? — спросил я, в сущности, понимая, к чему он клонит. Я догадывался обо всем уже давно.

Шер чуть повел плечом. Рана, видать, отозвалась, потому что уголок его рта едва заметно опустился. Но глаза остались теми же.

— Не любишь признавать очевидное? — спросил он.

— Я не люблю, когда болтают попусту.

— Я не болтаю, — сказал он. — Просто не думал, что встречу тебя так скоро.

Это был он. Один из тех троих.

Да, совершенно точно он. Пусть, я сам в этом почти не сомневался, но чувствовал, что сомневается Шер. И пусть, до пары до времени эти его сомнения были мне на руку, но теперь они развеялись.

Шер был тем самым здоровенным духом, с которым мы сцепились уже когда совсем завертелось, когда ножи, кулаки, камни и злость смешались в смертоносную, гремучую смесь.

Лес был тёмный. Бой яростным Мы тогда почти не видели лиц. Но силуэты, движения, привычки — все это останется в памяти надолго. Вся та драка останется в памяти на долго…

Я вдруг так отчётливо вспомнил ту схватку, что даже услышал на миг собственное тяжёлое дыхание, хруст веток под ногами, хлесткий звук удара и тот неприятный, мокрый звук с которым мой нож вошел ему в корпус.

— Вот оно что, — сказал я.

— Да, — подтвердил он. — Вот оно что…

Латиф всё ещё стоял в нескольких шагах, спиной к нам. Ишак хрустел чем-то, вытянув губы в сторону куста. Вода журчала меж камней. Где-то за поворотом едва слышно осыпался щебень — это, видать, Громила шарил впереди.

А между нами стало так тихо, что я слышал, как стучит кровь в висках.

Шер сидел неровно, чуть завалившись на бок. Бледный. Слабый. Но сейчас, в этот миг от его слабости вдруг не осталось и следа. Словно ему самому нужно было только одно — назвать вслух то, что он уже давно понял.

— В том лесу, — сказал он медленнее, — ты убил Бахтиёра и Нияза.

Имена он произнёс спокойно. Почти буднично. Даже равнодушно.

— Бахтиёр был мне другом, — сказал он. И чуть погодя добавил: — Почти братом.

Я смотрел на него.

Теперь всё стало совсем простым. Даже очевидным. Передо мной больше не было безымянного раненого духа. Не было «языка». Не было пленного, которого надо дотащить живым до заставы.

Передо мной сидел человек, который пришёл убивать нас тогда. И которого не добил я.

Латиф вдруг завозился громче, что-то роняя в камни. Но не обернулся.

Правильно. И не надо было ему сейчас оборачиваться.

Шер ждал.

Ждал не слов, нет. Он ждал моего решения.

Я поправил ремень автомата на плече. Шагнул к нему на полшага ближе. Так, чтобы он видел: отступать я не намерен.

И сказал:

— Да?

Он молчал. Просто смотрел на меня в упор.

— И что же мы будем с этим теперь делать, Шер? — Добавил я.

В этот момент раздался щелчок взводимого курка. Мой взгляд тут же скакнул к источнику звука. Даже Шер обернулся, чтобы посмотреть, что же это было.

Латиф, повернувшись ко мне в пол-оборота, сидел на камне у ручья и поглаживал по шее своего ишака. В правой его руке чернел старый наган.

— Шурави-брат, — проговорил он тихо. Даже как-то скорбно, — отдай свой автомат. И тогда все будет хорошо.