Я отдал Латифу перевязочный пакет и немного антисептика.

Когда он закончил накладывать повязку, то застыл рядом с раненным, на коленях. Смотрел на меня снизу вверх, ждал моего решения. И будто бы побаивался того, каким оно может оказаться.

Громила стоял справа, чуть впереди, контролируя нишу. Стоял готовый в любой момент пустить автомат в дело. Нет, он не держал свое оружие наготове, но и прятать намерений не собирался. Под каменным козырьком стало тесно от тишины, от запаха застарелой крови, от недосказанных слов, которые никто из нас не спешил выговорить.

Я выпрямился не спеша. Бок тут же напомнил о себе — глубоко, тупо. Мне даже пришлось на миг задержать дыхание. Только на один миг.

Громила это заметил. Шер — тоже.

Последний лежал всё так же неподвижно, словно силы его были на исходе. Но глаза крупнотелого оставались живыми. Спокойными.

— Ну? — не выдержал Громила. — Что с ним делать будем?

Я не ответил сразу. Посмотрел на Шера. Он — на меня.

— Для начала поговорим, — сказал я наконец.

Громила тихо выдохнул носом. Ему мой ответ не понравился. Но возражать сразу он не стал. Латиф, наоборот, ожил. Слишком уж заметно, словно и не собирался таиться. Или же, просто не подумал об этом

— Да-да, — закивал он. — Поговорим. Конечно. Он скажет. Шер-Ага всё скажет.

Шер чуть повернул к нему голову.

Посмотрел не с укором. Не с угрозой. Просто посмотрел. Безразлично

И от этого взгляда Латиф мгновенно осёкся, точно сам понял, что сморозил лишнее. Улыбка на лице у него не исчезла, но стала натянутой и какой-то жалкой.

— Язык у тебя длинный, — сказал Шер тихо. И по-русски.

Латиф сглотнул. Отвёл глаза.

— Я… хотел как лучше.

— Ты всегда хочешь как лучше, — ответил Шер.

Сказал он это ровно, даже лениво. Но голос его прозвучал так, будто гигант привык говорить с этим человеком не как с равным. И Латиф это тоже услышал. Плечи его чуть подобрались, словно он на секунду снова стал мальчишкой рядом со старшим.

Я уловил эту мелочь и мысленно отложил в сторону. Полезная вещь.

— Значит, вы давно знакомы, — сказал я.

Латиф тут же закивал.

— Давно. Очень давно. Почти…

— Я спрашивал не тебя, Латиф, — перебил я.

Он замолк.

Шер медленно перевёл на меня глаза.

— Давно, — сказал он после паузы.

— Откуда знаешь его?

— Отсюда, — он едва заметно пошевелил пальцами, указывая то ли на горы, то ли на весь этот край. — Из жизни.

— Хороший ответ, — буркнул Громила. — Прямо всё сразу понятно.

Шер не удостоил его даже взглядом.

Я чуть сдвинулся в сторону, чтобы видеть и его лицо, и руки. Под козырьком было не так уж темно теперь, когда глаза привыкли. Пальцы у него лежали на кошме расслабленно. Слишком расслабленно. Как у человека, который или совсем обессилел, или отлично умеет изображать слабость.

— А ты? — спросил я у Латифа. — Откуда его знаешь?

Он замялся. Замялся так, быстро соображал, сколько правды ему можно сказать.

— Давно, — повторил он чужое слово, будто надеялся, что этого хватит. Потом всё же зачастил: — Лет… не знаю сколько. Много. Я тогда моложе был. Совсем дурной. Караван один ходил, с ним. Не как у больших купцов, нет. Так. Маленький. Чай, соль, ткани. Туда-сюда между кишлаками. Плохие места. Я тогда вез воду, а потом… потом попал в дурную историю.

Он глянул на Шера. Тот лежал, не шевелясь. Только слушал.

— Какую ещё историю? — спросил я.

Латиф потёр шею. Там, где под бородой пот уже успел собрать серую грязь.

— Меня тогда… хотели ограбить. Не совсем ограбить. Забрать и всё. В горы. А он помог. — Латиф кивнул на Шера. — Не дал им этого сделать.

— И ты с тех пор такой благодарный? — спросил Громила.

— А что в этом плохого? — тут же огрызнулся Латиф, но не зло, а почти обиженно. — Человек тебя от смерти вытащил. Такое не забывают.

Громила только устало выдохнул.

Я смотрел на обоих.

Латиф говорил быстро, местами путано. Но в одном он не врал: между ними и правда было что-то давнее. Слишком уж по-свойски он к нему обращался. И Шер на Латифа смотрел не как смотрят на первого встречного.

— А потом? — спросил я.

— Потом дороги разошлись, — пожал плечами Латиф. — Я внизу был. Работал. Он… — и тут Латиф опять запнулся, — по своим делам ходил.

— По каким? — спросил я.

Латиф улыбнулся. Слабо. Ненужно.

— Разным.

— Это я уже слышал.

Он развёл руками.

— Что мне сказать? Торговец. Проводник. Человек гор.

Шер при этих словах даже не моргнул. Но я успел заметить, как у него под бородой едва заметно напряглась челюсть.

Значит, мимо.

— Человек гор, значит, — повторил я.

— А что? — Латиф пожал плечами. — Разве нет? Он горы знает. Тропы знает. Людей знает. Это тоже работа.

— У всякой работы имя есть, — сказал я.

Латиф замолчал.

Громила уже откровенно начинал злиться. Я чувствовал это по тому, как он переступал с ноги на ногу, как всё чаще поглядывал то на меня, то на Шера, будто ждал: когда уже кончатся слова и начнется дело. Хоть какое-то. Даже неприятное.

Сам Шер лежал и смотрел на меня. Без суеты. Без явной вражды. Но и без осторожной покорности, которую любой умный человек на его месте уже давно бы показал.

— Ты в караваны ходил? — спросил я у него.

— Ходил.

— Торговал?

— Бывало.

— Чем?

— Тем, что можно продать.

Громила коротко, зло усмехнулся.

— Красавец.

Я опустил взгляд на его повязку. Потом снова на лицо.

— А ещё чем занимался?

— Жил.

— Удобный ты человек, Шер-Ага. На любой вопрос отвечаешь так, что вроде и что-то сказал, а вроде и ничего не ответил, — хмыкнул я, немного погодя.

— Это лучше, чем говорить слишком много, — сказал он.

И на долю секунды мне показалось, что эти слова адресованы только мне. Что были они не абстрактным принципом горца, а касались чего-то конкретного. Определенных событий. Определенных… поступков.

Я ничего не ответил.

Под каменным навесом стало холоднее. Или мне так показалось. Ветер снаружи шуршал сухой травой, а здесь, в тени, воздух стоял тяжёлый, словно и не двигался вовсе. Латиф нервничал всё сильнее. Тёр ладони, оглядывался, облизывал губы. Он хотел, чтобы всё решилось как можно скорее. И боялся, что решится не так, как он этого хотел бы.

— Где ты его нашёл? — спросил я у Латифа.

— Ниже, у старой расщелины, — сказал Латиф сразу. — У воды. Я сначала подумал — мёртвый. Потом смотрю — живой. Узнал. Не сразу, но узнал.

— И что он там делал? — спросил зачем-то Громила.

Латиф открыл рот.

— Шёл, — тихо ответил Шер раньше него.

— Куда? — спросил я.

— Наверх.

— Зачем?

Он помолчал.

— Жить.

Громила шумно сплюнул в сторону.

— Да он издевается.

— Нет, — сказал я.

Оба, и Громила, и Латиф, посмотрели на меня.

— Не издевается, — повторил я. — Он просто не хочет говорить.

Шер едва заметно наклонил голову. Будто признавая точность моего слова. Или просто отмечая, что я столь же проницателен, сколь и он сам.

Я поймал себя на том, что уже почти не слышу ни Латифа, ни Громилу. Всё внимание сконцентрировалось на этом человеке. На его глазах, на руках, на том, как он дышит, как лежит, как держит боль. Нет, сомнений относительно этого Шера у меня не осталось. Но и действовать, рубя с плеча, было нельзя. Раненный зверь всегда самый опасны. А в контексте моего принятого решения, действовать нужно было осторожно. С умом.

— Ты стрелять умеешь? — спросил я вдруг. — Умеешь обращаться с оружием?

Латиф вздрогнул.

Громила медленно повернул ко мне голову.

Шер — нет. Только взгляд у него стал внимательнее.

— Умею.

— И часто тебе приходится это делать?

— Иногда.

— А автомат в руках держал?

Латиф шумно сглотнул. Я это услышал.

Шер чуть прикрыл веки. То ли от боли, то ли от досады.

— Держал, — сказал он. — В этих горах много чего приходится держать в руках.

Громила больше не выдержал.

— Всё, — сказал он жёстко. — Хватит. Товарищ прапорщик, чего ещё тут выяснять? Один мутный местный, второй не пойми кто, по-русски чешет, на оружие косится, на вопросы юлит. Давай уже решать, что с ними делать.

Латиф резко дёрнулся.

— Что решать? — переспросил он. И голос у него сразу сел от страха. — Зачем решать?

— Затем, — сказал Громила, — что я вам не санитарный обоз и не богадельня.

— Я не сделал ничего плохого! — вскинулся Латиф. — Я привёл вас! Я не обманул! Я…

— Замолчи, — сказал я, но не слишком строго. Даже спокойно.

Он осёкся мгновенно.

Я всё ещё смотрел на Шера. А он — на меня.

Вот теперь под этим взглядом уже явственно чувствовалось ожидание. Он хотел понять, до чего именно я дойду. И, кажется, уже готовился к любому решению.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я спокойно. — Вы оба пойдёте с нами.

Латиф побледнел. Даже под загаром это было видно.

— Шурави-брат…

— Не перебивай.

Он замолчал, но губы его ещё двигались сами собой, будто он продолжал спорить внутри.

— Его надо перевязать как следует, — продолжил я. — Иначе он сдохнет у тебя под камнем. А мне трупы без толку.

Это я сказал нарочно грубо. Чтобы Громила услышал одно. Латиф — другое. А Шер — третье.

Громила сразу насторожился как только услышал слово «толк». Он все понял. Пусть, судя по тому, как он поморщился, идея ему не понравилась, но боец все равно оживился. Кажется, почувствовал облегчение, что проблема хоть как-то начинает разрешаться. Что намечается хоть какая-то определенность.

Латиф уставился на меня так, будто в этих моих словах он услышал спасение и беду одновременно.

А Шер… Шер чуть сузил глаза.

Он меня понял лучше всех.

— Мы пойдём медленно, — сказал я. — Без фокусов. Латиф ведёт ишака. Громила идёт справа. Шер верхом на осле. Я — рядом с ним. Если кто-то дёрнется, рыпнется или попробует схитрить — пристрелю на месте. Это ясно?

— Мне ясно, — мгновенно выпалил Латиф.

— Тебя не спрашивали, — буркнул Громила.

Латиф втянул голову в плечи.

Шер всё ещё молчал.

Я чувствовал, как Громила рядом уже начинает закипать. Ему не нравилось, что я даю тому время. Мне самому не нравилось. Но торопить здесь было нельзя. Потому что если раненый сейчас решит броситься, это кончится хреново для всех.

— Слышал приказ? — спросил я.

Шер смотрел на меня ещё секунду, другую. Потом перевёл взгляд на Громилу. На автомат. На выход из ложбины. На ишака. На Латифа, который уже почти дрожал от напряжения. И только после этого снова вернулся ко мне.

— Слышал, — сказал он.

Голос его оставался ровным.

— И что скажешь? — спросил Громила.

Шер чуть шевельнул головой на кошме, устраиваясь удобнее. Или он просто примирялся. Поди пойми.

— Скажу, — произнёс он негромко, — что дорога будет тяжёлой.

— Это мы как-нибудь переживём, — огрызнулся Громила.

Шер не ответил ему.

Он смотрел на меня.

А я уже понял, что сейчас он говорит не о дороге до заставы.

Под каменным козырьком снова стало тихо. Только Латиф дышал слишком шумно, будто боялся того, что происходило между нами с Шером.

Я не отвёл глаз от Шера-Аги.

Потому что и он не отвёл своих.

* * *

Прошлой ночью в кишлаке Дашти-Арча

Ночь опустилась на двор медленно. Не как занавес падает — разом и глухо. А как грязная, истёртая попона, которую кто-то лениво тянет с одного края на другой, и она, цепляясь за углы, за выступы, за колья навеса, всё никак не закроет то, что осталось под ней.

Сначала ушло солнце. Потом камни под ногами перестали отдавать жаром. Потом длинные тени расползлись по двору, слиплись между собой, и стало трудно различать, где заканчивается стена, а где начинается просто густая темнота.

Слышнее сделались голоса за воротами. Смех. Лязг посуды. Редкое блеяние козы. Скрип ремня на чьём-то седле. Потом и это стало тише. Остались только шаги караульных, редкие, ленивые. И храп одного из надсмотрщиков, устроившегося где-то за стеной так, будто война, плен и чужая беда его касались меньше, чем сон после жирного ужина.

Саша сидел у стены, согнувшись над правой ногой. Ремень, которым его днём притягивали к кольцу, казался в темноте ещё толще, чем был. На деле же кожа давно уже мало помалу надрезалась черепком, который он прятал за подстилкой. Днём — понемногу. Осторожно. Когда никто не видел. Ночью — сильнее.

Черепок тер ее плохо. Не резал — именно тёр. От этого ладонь немела, пальцы сводило, а кожа на костяшках саднила так, будто он не ремень пилил, а тер ими по наждаку. Но ремень всё же поддавался.

Напротив, у самой решётки, в своей каморке сидел Самад. Даже в темноте его глаза белели живо и даже тревожно. Парнишка не спал. Ждал. Как собака ждёт, когда хозяин наконец встанет и пойдёт по своим делам. И позовет ее за собой.

Хабиб лежал на боку, спиной ко всем. Так мог лежать человек, который спит. Или человек, который очень хочет, чтобы думали, будто он спит.

Нур-Мухаммад сидел, привалившись к стене. Узкое лицо его в тени сделалось почти костлявым. Он не вмешивался. Не спрашивал. Только время от времени поглядывал на Сашу исподлобья. И во взгляде его не было ни надежды, ни страха. Только усталое, сухое ожидание чужой ошибки.

Саша ещё днём всё им сказал.

Сказал тихо, но твёрдо.

Что уйдёт один.

Что никого за собой не потащит.

Что вернётся не один и вытащит их отсюда.

Самад тогда сразу дёрнулся, будто его хлыстом прострелило.

— Я с тобой, — зашептал он. Горячо, торопливо. — Я тоже. Я быстро. Я тихо.

Саша повернул к нему голову и посмотрел так, что парень сразу сбавил голос.

— Нет.

— Почему? — в глазах у Самада вспыхнула обида. Детская, злая. — Почему нет? Я могу. Я пролезу. Я буду тихий.

Саша покачал головой.

— Там, снаружи, я не смогу тебя защитить.

— Я не нужен, чтоб защищать. Я сам…

— Нет, Самад, — сказал Саша негромко. — Это слишком опасно. Я не стану рисковать чужой жизнью.

Самад надулся, свёл брови. Вид у него стал такой, будто сейчас кинется спорить до хрипоты. Но Саша заговорил раньше:

— Там я буду один. Так больше шансов. Понял?

Парень молчал.

— Я вернусь, — сказал Саша. И сам услышал, как это прозвучало. Нет, не обещанием. Приказом поверить. — Не один вернусь. Ждите.

Самад ещё дёрнул было головой, упрямо, по-молодому. Потом всё же опустил глаза.

— Ладно, — буркнул он. — Ждать буду.

Хабиб в тот момент лежал точно так же — не шевелясь, отвернувшись к стене. Только веки у него дрогнули. Саша это заметил. И тогда не придал значения.

Теперь, в ночи, он вспоминал тот миг и сам не понимал, почему именно он вдруг всплыл в памяти.

Черепок наконец прошёл кожу почти насквозь. Осталась тонкая, упрямая перемычка. Саша взял ремень двумя руками и потянул осторожно, проверяя. Тот хрустнул едва слышно. Ещё. Ещё немного.

Сердце у него стучало так часто, что, казалось, его биение должны были услышать даже за стеной.

Он заставил себя остановиться. Вдохнуть. Потом снова потянул.

Ремень лопнул.

Звук вышел почти смешной. Сухой. Ничтожный. Как будто не путы треснули у него в руках, а старая подпруга.

Саша замер.

Во дворе никто не закричал. Не вскинулся. За стеной всё так же храпели. Значит, пронесло.

Он медленно, очень медленно вытянул ногу из обрывка ремня и только тогда почувствовал, как в ступне закололо тысячей иголок. Ногу свело от долгой неподвижности, и пришлось стиснуть зубы, чтобы не зашипеть.

Самад уже сидел у решетки, вцепившись пальцами в деревянные прутья.

— Смог? — прошептал он одними губами.

Саша кивнул.

Нур-Мухаммад отвернулся.

А Хабиб… Хабиб всё ещё лежал неподвижно.

Саша не стал тратить время ни на кого из них. Подполз к дренажу. Камень, который он расшатал за предыдущие ночи, сидел уже не мёртво. Только плотно. Он сунул пальцы в щель, поддел его, надавил.

Камень дрогнул. Глина хрустнула.

Ком сырой земли распался под ногтями.

Ещё. Ещё немного.

Он работал молча, короткими движениями, уже не боясь так сильно, как днём. Теперь бояться было поздно. Руки сами знали, что делать. Пальцы скользили в глине, цеплялись за шероховатый край. Под ногти лезла мокрая грязь. Черепок тёр, крошил, скоблил. Наконец камень подался и вышел на ладонь — тяжёлый, холодный.

Саша опустил его на землю осторожно, как младенца.

В дренаж тянуло сыростью.

Отверстие было узкое. Очень.

Самад втянул воздух сквозь зубы.

— Ты туда пролезешь?

Саша посмотрел на дыру. Потом на свои плечи. Потом снова на дыру.

— Должен.

Он лёг на бок. Подтянулся. Сначала сунул руку, потом плечо, потом голову. Земля сразу вжалась в лицо. Холодная. Глинистая. Пахнущая застоявшейся водой и старой стеной. Лоб царапнуло о камень. Щека скользнула по чему-то острому. Он подался вперёд ещё на ладонь — и застрял.

На одно короткое, страшное мгновение в груди всё оборвалось. Вдруг стало ясно: если сейчас не пройдёт, его будут вытаскивать назад за ноги. Как крота из норы. На глазах у всех.

Саша закрыл глаза. Задержал дыхание. Выдохнул до конца. Втянул живот. Ещё раз протолкнулся плечом вперёд.

Глина осыпалась за ворот. Камень больно срезал кожу на шее. Где-то на спине хрустнула ткань майки.

И он пролез.

Снаружи воздух был холоднее. Свободнее. И почему-то пах шире — пылью, дымом, сухой травой, скотом. Самой ночью.

Саша лежал в узкой канавке по другую сторону стены и несколько секунд просто дышал. Жадно. Тихо. Так, будто всю жизнь просидел в тесном мешке, и его только что развязали.

Потом поднял голову.

Стена уходила вверх глухой чёрной глыбой. За ней ещё были люди. Самад. Нур-Мухаммад. Хабиб. Все трое, каждый по-своему, ждали от него одного и того же.

Вернусь, подумал Саша. Кровь ещё стучала в висках. Вернусь. Хоть сдохну, а вернусь.

Он осторожно поднялся на четвереньки, потом на ноги. Спина и бок были в грязи. Колени дрожали — но не от страха. От перенапряжения. В ушах звенело.

Нужно было идти вперёд.

Сначала он пошёл вдоль стены, держась её тени. Двор Махди снаружи выглядел иначе, чем изнутри представлялось. Просторнее. Но и страшнее. Потому что тут уже начинался настоящий мир — с проходами, навесами, загонами, низкими строениями, грудами дров и чёрными провалами дверей. И в каждом таком провале мог кто-то лежать, сидеть, курить, слушать.

Саша двигался короткими перебежками. От стены к стене. От тени к тени. Тело само вспоминало, как становиться меньше, как сжиматься, как выкраивать себе дорогу между чужих взглядов.

Один раз он замер за перевёрнутой телегой, когда мимо, почёсывая живот, прошёл надсмотрщик с винтовкой на плече. Тот шёл вразвалку, сонно, и даже не смотрел по сторонам. Но Саша всё равно вжался в колесо так, что острая спица упёрлась ему в лопатку.

Потом был проход между двумя саклями. Потом загон с овцами, от которых ударило таким густым, тёплым запахом шерсти и навоза, что Сашу чуть не повело от неожиданности. Потом низкий каменный навес, под которым кто-то спал, накрыв лицо паколем.

Он уже видел край имения.

Невысокая ограда из камня и колючек тянулась по склону чуть ниже. За ней темнели кусты и пустота. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть — и дальше уже камни, ночь, спуск, а там как бог даст.

Саша почувствовал это всем телом. Почувствовал не головой, а кожей. Выход был рядом.

Он пригнулся, собираясь пересечь последний открытый кусок между навесом и оградой.

И тут кто-то ударил его сзади под колени.

Мир мгновенно сорвался вниз.

Он не успел ни обернуться, ни крикнуть. Только выставил руки, но одна сразу ушла куда-то в пустоту, а другая больно впечаталась ладонью в щебенку. На спину кто-то навалился всем весом. Лицо ему вжали в землю. В рот набилась пыль.

Саша дёрнулся.

Рывком. Злым, отчаянным.

Ему заломили руку так быстро и умело, что в плече хрустнуло. Чужая ладонь зажала рот. Кто-то сзади коротко, по-деловому выругался. Так, как делают это люди, которые ловят беглецов уже не в первый раз.

И вот тогда Саша понял. Его здесь ждали. Не случайно на него наткнулись. Не просто услышали, как он крадется в ночи. Даже не увидели краем глаза. Ждали. На этом месте.

Он рванулся ещё раз, уже не потому что верил, будто вырвется, а потому что тело само не соглашалось лечь смирно. За это его ударили. Коротко. Под рёбра. Потом в бедро. Ещё раз — в бок, но не со всей силы. Так, чтобы перехватить дыхание, а не переломать кости к чёртовой матери.

Все же, Саша оставался ценным товаром. Даже сейчас.

— Тихо, русский, — прошипел кто-то в самое ухо. — Тихо.

Сашу подхватили под руки и поволокли обратно. Не тащили по земле, нет. Берегли. Но ровно настолько, насколько берегут добрую козу, которая вздумала рвануть из стойла.

Он успел только раз поднять голову.

Увидел над чёрной кромкой стены несколько звёзд. Странно ярких. Холодных.

Потом его снова ткнули лицом вниз.

Во двор его внесли без шума. Без криков. И это было хуже всего. Если б начали орать, материть, будить весь дом — ещё можно было бы за что-то цепляться. За случайность. За робкую возможность. Но всё было сделано тихо, собранно, почти буднично. Словно побег его был уже учтён в чьей-то ночной работе.

У самой каморки один из надсмотрщиков ударил его в живот носком сапога. Не сильно. Но достаточно, чтобы Саша согнулся и на мгновение задохнулся. Второй рванул вверх за волосы, заставляя выпрямиться.

— Не по лицу, — бросил кто-то третий. — Махди заругается.

Саша услышал это и чуть не засмеялся. Только вместо смеха у него из горла вышел сиплый, рваный звук.

Его швырнули обратно внутрь.

Он успел выставить локоть, чтобы не разбить себе морду о камень. Перекатился, ткнулся плечом в стену. В глазах прыгнули белые искры.

Самад уже сидел у решетки. Был белый, как мел. Нур-Мухаммад не шевелился. Только глаза у него были открыты.

Хабиб поднял голову. Вот так просто. Поднял голову и посмотрел на Сашу. И взгляд его был усталым. Очень по-стариковски усталым. Саше тут же стало как-то тяжело, будто он понял, что этот взгляд придётся выдержать.

Надсмотрщик вошёл следом. Осмотрел Сашу так, будто проверял, все ли ноги на месте. Потом что-то сказал второму. Тот хмыкнул.

Первый вытащил из-за пазухи большой, жирный кусок жареного мяса, завернутый в бумагу и бросил его через решётку Хабибу.

Мясо шлёпнулось в пыль у старика под ногами.

— Молодец, старик, — сказал надсмотрщик. — Ты умный старик.

Во дворе опять стало тихо.

Никто не шевельнулся.

Самад перевёл испуганный взгляд с мяса на Хабиба, с Хабиба — на Сашу. Нур-Мухаммад прикрыл глаза. Будто хотел исчезнуть из этого момента насовсем.

А Саша лежал на боку, чувствуя, как под рёбрами разливается тупая боль, и смотрел на старика.

Теперь уже всё было ясно. Это не охрана сама догадалась. Не случай помог им. А Хабиб.

Старик не наклонился к мясу сразу. Сидел, глядя на него, будто перед ним лежало не угощение, а дохлая крыса. Потом медленно поднял глаза на Сашу.

И в этих глазах не было ни торжества, ни злобы. Только тяжёлая, злая усталость, с которой он всегда смотрел на мир. Хабиб как будто хотел сказать Саше этим взглядом: ты ещё слишком молод, чтобы понять, как выживают старики.

Саша ничего не сказал. И не потому, что слов не нашлось.

Нашлись бы.

Просто если бы он сейчас открыл рот, то или заорал бы на весь двор, или кинулся бы на старика, забыв и про побег, и про охрану, и про всё остальное. А ни того, ни другого делать было нельзя. Он только медленно, через зубы, втянул воздух.

И отвернулся к стене.