Я замер на шаге.

Имя, названное Латифом ничего мне не сказало. Покрасней мере пока что.

Громила рядом тоже подобрался.

Под навесом, в глубокой тени, на кошме кто-то лежал.

Это был крупнотелый человек. Одна нога как-то неловко вытянута, будто ему было больно её сгибать. На боку — повязка. Или тряпка, пропитанная чем-то тёмным. Лица почти не было видно. Только окладистая борода и резкая линия носа.

Латиф уже был возле него. Склонился, торопливо заговорил, тронул за плечо.

Я стоял в нескольких шагах и смотрел на них. И сам не мог понять, отчего вдруг стало так тихо внутри. Не не спокойно. А именно тихо. Как перед ударом, который ещё не нанесли.

Громила медленно, очень медленно передвинулся чуть правее, чтобы взять и нишу, и Латифа под более удобный угол обзора. И обстрела, если понадобится.

Латиф что-то быстро говорил раненому. Почти ласково. И всё время повторял одно и то же имя:

— Шер-Ага… Шер-Ага… слышишь? Я привёл помощь…

Я не сводил глаз с лежащего.

И чем дольше смотрел, тем сильнее мне казалось, что всё это — не к добру.

Латиф склонился над лежащим и торопливо заговорил на дари. Голос у него изменился сразу. Стал еще мягче. Ни суеты прежней, ни шутовства. Будто весь этот балаган с шакалами, ишаком, благодарностями — всё это с него разом слетело, как пыль с застоявшейся на полки, но вновь открытой книги.

— Шер-Ага… Шер-Ага, слышишь? Я пришёл. Я принёс. Слышишь?

Лежащий не отвечал.

Под каменным козырьком пахло кровью, сырой тряпкой и каким-то горьким настоем. Не так, как пахнет от раненого, которого только что перевязали по уму. Тут пахло полевым, наспех сделанным лечением. И ещё — потом. Старым, тяжёлым, въевшимся в одежду потом человека, который много дней шёл, прятался и дрался.

— Он живой? — спросил Громила негромко.

Латиф резко обернулся.

— Живой, живой, — сказал он быстро. — Только слабый. Крови много ушло.

— Кто его ранил? — спросил я.

Латиф замялся. На миг, не больше.

— Пуля, — сказал он. — Или осколок. Не знаю, я не врач.

Соврал он или нет, я тогда ещё не понял. Но заминку заметил.

Я подошёл ближе.

Под навесом стало прохладнее. После солнца — даже слишком. Глаза несколько секунд привыкали к тени. Потом лицо лежащего проступило чётче.

Мужчина хоть и был крупным, но щёки его провалились. Осунулись, как бывает от болевого шока или сильного истощения. Бороду он носил тёмную, жёсткую, с проседью. Нос резкий, крупный. Лоб мокрый от пота. На скулах грязь. Губы подсохшие, с тёмной коркой в уголках. На боку, под распахнутой одеждой, виднелась повязка — грязная, кое-как замотанная. Под ней проступило бурое пятно. Но не свежее уже, подсохшее по краям.

Он лежал тихо. Слишком тихо.

Вот это мне не понравилось почти сразу.

Пусть и казался афганец почти мертвым, но дышал. Дыхание его было поверхностное, но ровное. Он не дрожал. Не стонал. Не выказывал признаков слабости. От него исходили тишина и спокойствие Такие, какие исходят от людей, привыкших не тратить силы зря. Даже когда совсем худо.

Латиф заговорил снова. На этот раз торопливее. Засуетился, полез к мешку на ишаке, вытаскивая какие-то пучки, тряпки, бурдюк с водой.

— Я принёс травы. И людей привёл. Помогут тебе. Помогут. Шер, ты слышишь?

Лежащий открыл глаза. Медленно. Очень медленно.

Не так, как это делают раненые, которых только что растормошили. Не с мутной тяжестью. Он открыл их как человек, который не спал, а просто лежал с закрытыми веками и слушал.

Взгляд у него оказался тёмный. И очень спокойный.

Он скользнул им по Латифу, задержался на мешке, потом — на мне.

И в этот момент я почувствовал сухое, холодное внутреннее ощущение, что передо мной не просто раненый человек, а человек опасный. Вернее, человек остающийся опасным. Даже лёжа. Даже с раной на боку.

Он смотрел на меня молча. Я — на него. Прошла секунда. Может две. Потом он перевёл взгляд на автомат у меня на груди, потом на Громилу, на ишака, на Латифа. И только после этого заговорил. Голос у него был хриплый, осипший и негромкий, но держался ровно.

— Кто это?

Сказал он на дари. Но вопрос я понял. Но Латиф тут же затараторил по-русски, как бы объясняя и ему, и нам одновременно:

— Помогли. Спасли меня. Хорошие люди. Шурави. Шакалов прогнали. А потом… — Он нервно улыбнулся. — Потом я их привёл. Чтоб помочь.

Лежащий ничего не ответил. Только снова посмотрел на меня.

И вот этот второй взгляд мне не понравился ещё больше.

В нём не было испуга. Не было мольбы. Не было того лихорадочного, жадного до помощи ожидания, которое бывает у раненых. Он смотрел, как смотрят на нового человека в комнате: оценивая. Сравнивая. Сразу примеряя, на что тот способен.

— Отойди, — сказал я Латифу.

Он тут же шарахнулся в сторону. Послушно. Даже слишком послушно.

Я присел на корточки возле раненого. Бок сразу неприятно потянуло, но я не подал виду. Громила остался справа, в двух шагах, с автоматом наготове, делая вид, что просто рассматривает раненного, названного Шером человека.

— Если дёрнется — стреляю? — спросил он вполголоса.

— Не спеши, — ответил я.

Раненый услышал нас. Конечно, услышал. Уголок рта у него едва заметно дрогнул. В этом небыло никакой улыбки. Скорее ее тень.

Я осторожно отогнул край повязки.

Рана была серьёзная, но не смертельная. Во всяком случае, пока. А еще, заструпцовалась она так, что природу ранения определить, не очистив ее от корок, было невозможно. Ясно было одно — ране несколько дней. И когда-то кровила она основательно. Да и перевязывали его действительно кое-как. Не грязно, но наспех. И явно не в первый раз.

— Давно ранен? — спросил я, не поднимая головы.

— День, — ответил Латиф сразу.

— Два, — тихо сказал лежащий. Сказал на русском.

Латиф осёкся.

Я поднял на него глаза.

Он виновато моргнул.

— Я… ошибся.

— Вижу.

Раненый всё это время смотрел на меня. Причем в лицо.

И только тут я заметил ещё одну вещь. Он, кажется, тоже пытался что-то понять. Не вспомнить нет — именно понять. Как будто ему в моём голосе, в движениях, в том, как я держусь перед ним, мерещилось что-то знакомое. Или, по крайней мере, неправильное для «обычного шурави».

— Ты не врач, — сказал он. Снова по-русски.

Очень чисто. Чище, чем Латиф. Без ломаных окончаний, без каши. С акцентом, да. Но говорил этот человек так, будто владел языком не первый год.

Я не ответил сразу. Пальцами нащупал край повязки, посмотрел, нет ли запаха гнили. Его Пока не было.

Однако, от всей этой ситуации в целом воняло как надо. Воняло сильно, подозрительно. Воняло опасностью и тем, что произошло не так давно в лесу, не далеко отсюда.

Но по старой привычке я не собирался делать поспешных выводов. На курок нажать всегда можно успеть.

— А ты, значит, всегда отличишь врача? — спросил я.

Он молчал целую секунду.

— Жизнь заставляет.

Громила тихо переступил с ноги на ногу. Я чувствовал, как он весь подобрался. Ему этот разговор не нравился так же, как и мне. И, кажется, мысли в голове у него крутились точно те же самые. Только сам он был проще. А значит, приходилось приглядывать и за ним. Чтобы не наделал глупостей.

Я затянул повязку покрепче.

Раненый едва заметно напряг живот. Совсем чуть-чуть. Обычный человек на его месте либо зашипел бы, либо дёрнулся. Этот — нет. Только веки на мгновение опустил.

«Крепкий» — мелькнуло у меня в голове.

И снова появилось новое непонятное чувство — будто я уже сталкивался с такой манерой терпеть. С этим скупым, звериным упорством не показать боль.

— Пулю не доставали? — спросил я.

— Не было пули, — ответил он.

— А что было?

— Осколок камня. Или железа. Я не видел.

Я кивнул, сделав вид, что поверил его словам.

— Ты кто? — спросил Громила резко.

Латиф дёрнулся первым, будто вопрос адресовали ему, а не раненому.

— Я ж сказал! Это мой друг!

— Я не тебя спрашиваю, — огрызнулся Громила.

Раненый медленно перевёл на него взгляд. Потом обратно на меня.

— А ты кто? — спросил он, игнорируя вопрос.

Вот тут Громила уже начал злиться. Я услышал, как он втянул воздух через нос.

— Ты, я смотрю, ещё и выбирать будешь, на отвечать или нет? Ты, дружище, не в том положении — сказал он.

— Буду, — спокойно ответил раненый.

Я поднялся. Медленно, чтобы не рвануло бок. Рвануло всё равно, но терпимо.

Латиф сразу заметался:

— Не сердитесь, не сердитесь… Он раненый. Он просто… он всегда такой.

— Какой? — спросил я, не сводя глаз с лежащего.

Латиф открыл рот. Закрыл. Помялся.

— Упрямый.

Громила усмехнулся коротко.

— Это я видно. Тут, в горах, много упрямых ходят. И часто, ходят они с автоматами.

— Он не душман! Не душман! — Запротестовал тут же Латиф.

Я сделал шаг назад, освобождая себе место и угол обзора. Теперь всё выглядело ещё хуже, чем минуту назад.

Латиф чего-то явно не договаривал. Раненый говорил по-русски лучше, чем ожидалось. Держался не как простой местный, которого подстрелили в горах. И главное — ни капли не боялся. Ни нас. Ни оружия. Ни того, что зависит сейчас от двух вооружённых шурави.

Совпадений было слишком много.

— Латиф, — сказал я. — Отойди от него.

Он послушался. Но не сразу. Сначала тронул друга за плечо, будто успокаивал. Потом всё же отошёл.

Громила тут же приблизился ко мне вплотную, почти плечом.

— Товарищ прапорщик, — проговорил он очень тихо. — Я ж говорил. Мутный он. И этот тоже. А если они из…

— Тихо…

— Он, может быть…

— Вижу.

— Тогда чего ждём?

Я смотрел на Шера.

Он лежал так же неподвижно, но глаза его были открыты. И взгляд уже не скользил. Он держал меня прямо. Без вызова. Без суеты. Просто держал. Очень внимательно. Ровно так, как хищная птица держит добычу в поле зрения.

Он ждал, что я решу. Или что я выдам себя первым.

Последняя мысль пришла так быстро, что я даже сам себе не сразу её признал. Выдам чем? Тем, что я просто советский солдат, и этого ему будет достаточно? Или… Чем-то другим? Чем-то, что уже витало здесь между мной и Шером с самого первого взгляда.

— Ты местный? — спросил я.

— А похоже, что нет?

— По-русски говоришь слишком хорошо.

— Ваша армия давно тут ходит, — ответил он. — Кто захочет — научится.

— Захочет?

— Или будет вынужден.

Я молчал.

Он тоже.

Латиф переступил с ноги на ногу. Не выдержал.

— Он не враг вам, — сказал торопливо. — Он не дух. Не душман. Просто человек. Помогите ему.

Громила на это только фыркнул.

— «Просто человек», — повторил он. — Ага. Слишком уж у тебя тут все просто.

Латиф сглотнул. Потом уставился на меня. С надеждой. С тревогой. Но странным было то, что в его поведении, в том, как он держался и что говорил, не чувствовалось желания нас угробить. Скорее — какой-то почти детский расчёт на удачу. Мол, авось поможет, авось пронесёт.

Но самое главное — он говорил искренне. И верил в то, что говорит.

Раненый в это время продолжал смотреть на меня.

И вдруг я поймал одно движение. Очень короткое.

Громила чуть повернул автомат, подбирая удобнее ремень. Совсем чуть-чуть. И в тот же миг глаза лежащего среагировали на его движение. Взгляд дернулся к пальцам. К положению предохранителя. Настолько быстро, настолько привычно, что я бы и сам мог не заметить, если бы не ждал от него подвоха.

Еще одна монетка в копилку. Маленькая, но тяжелая.

— Где тебя ранило? — спросил я уже совсем по-другому.

— На склоне, — ответил он.

— Кто?

— Люди.

— Какие люди?

Он помолчал.

— Разные.

Громила засмеялся коротко, без веселья.

— Вот это ответ.

Латиф снова шагнул вперёд.

— Он бредит. Он слабый. Ему надо воды, отдых, травы…

— Тихо, — сказал я.

Он осёкся.

Я не повышал голоса. Но тон мой стал настолько ледяным, что Латиф сразу отступил.

С минуту никто не говорил.

Только ветер тёрся о край каменного козырька, а где-то ниже, в ложбине, лениво звякнул колокольчик на шее ишака.

Я чувствовал, как бок ноет всё сильнее. Тупо. Глубоко. Как будто организм напоминал: тебе бы самому сейчас лечь, а не разыгрывать здесь дознание под этой сырой скалой.

Но уйти сейчас было нельзя. Уже нельзя.

— Воды дай, — сказал я Латифу.

Он торопливо подал бурдюк.

Я не стал поить раненого сам. Протянул горлышко ему, но руки держал так, чтобы видеть его кисти.

Он понял. Конечно понял.

И тоже это никак не показал.

Только медленно поднял руку. Крепкую, толстую, как ветка старого дерева. На запястье я заметил старую царапину. Давно затянувшаяся, почти белую. Пальцы у него были толстые и твёрдые. Не плоские, не раздавленные работой, как бывают у крестьян.

Он сделал два глотка и кивнул едва заметно.

— Спасибо.

— Имя-то у тебя есть? — спросил я.

Латиф дёрнулся раньше него.

— Я ж говорил! Шер-Ага.

Раненый на это чуть повернул голову к Латифу. Взгляд его на миг сделался тяжёлым. Предупреждающим. Латиф осёкся, сглотнул и отвернулся.

Шер-Ага.

Я повторил это имя про себя и ничего не почувствовал. Пока ничего.

Но что-то в том, как Латиф произнёс его, как сам раненый отреагировал, как тут же снова воцарилась тишина, — всё это вместе легло внутри неровно. Неправильно.

Словно передо мной лежал не просто раненый человек с именем, а закрытая дверь. И по ту сторону этой двери уже кто-то стоял, положив ладонь на рукоять ножа.

— Ладно, — сказал я наконец. — Перевязку ему нужно обновить. Вот и обновим.

Громила резко повернул ко мне голову.

— А потом?

— Потом решим, — слукавил я, чтобы удержать Громилу от какой-нибудь глупой выходки.

— Что — решим?

— Что дальше делать.

— А чего тут решать? — спросил он, уже не скрывая раздражения. — Мы что, его на заставу потащим?

Я не ответил. Не ответил, хотя решение мной уже было принято.