Он стоял так близко, что я чувствовал от него запах табака, пыли и ещё чего-то металлического. Так пахнут люди, привыкшие носить на себе оружие. Старлей не просто преградил мне путь.

Я остановился. Но не отступил. Просто заглянул ему в глаза.

В темноте лицо Мальцева казалось ещё жёстче, чем в свете лампы. Скулы резче. Глаза глубже. В них уже не было той ленивой уверенности, с которой он вышел ко мне будто бы покурить. Теперь там сидело чистое раздражение. И злость — собранная, сухая злость.

— Лучше отойдите, товарищ старший лейтенант, — сказал я.

Он хмыкнул. Почти беззвучно.

— Да? И что же будет, если я не отойду?

— Я пойду спать, — ответил я похолодевшим голосом. — Так или иначе.

У него дёрнулась щека.

Мальцев шагнул ещё ближе. Теперь между нами осталось едва два шага.

— Ты в группе только по одной причине, — сказал он тихо. — Потому что майор решил, что от тебя сейчас пользы чуть больше, чем вреда.

— Повторяю: отойдите.

— Но ты не радуйся раньше времени, прапор.

— Не важно, что думает ваш майор. Не важно, что думаете вы, — сузил я глаза. — Я устал это повторять. Если вы не отойдёте сами, мне придется вас подвинуть.

Он на секунду скривил губы. Не усмехнулся, а скорее будто бы горечь почувствовал.

— Ты, похоже, до конца не понял, куда лезешь.

— Вы, похоже, до конца не поняли, с кем разговариваете.

Вот тут он и вспыхнул по-настоящему. Не сорвался, нет. Но в голосе прорезалось то, что до этого он держал на поводке.

— Я разговариваю с раненым прапорщиком, который возомнил, что может диктовать условия офицерам «Альфы».

— Я понять не могу, — покачал я головой, — вы хотите выполнить задачу или помериться длиной прибора с раненым прапорщиком?

Мальцев коротко выдохнул носом. Посмотрел куда-то мимо меня, будто на секунду взял себя в руки, а потом опять вперил взгляд мне в лицо.

— Вот это в тебе и мерзко, прапор. Ты думаешь, что если влез в эту историю раньше нас, то уже стал незаменимым. И оттого считаешь себя неприкосновенным.

— А вы думаете, что нашивка «Альфы» поможет вам найти путь в местных горах?

Он сжал зубы.

Хорошо сжал. Так, что на скулах тени заходили.

— Спешу расстроить, — я качнул головой. — Нет. Не поможет. А я — да. Так что выбора у вас нет.

Мальцев был из тех, кто привык мерить людей по делу, а не по словам. И это, вообще говоря, было правильно. Но именно потому мои слова и бесили его так сильно — для него за ними пока ещё не стояло ничего, кроме того, что он сам успел заметить в КП и во дворе. А заметил он ровно то, что не хотел замечать: я не ломался там, где, по его мнению, должен был уже начать оправдываться.

— Давай я скажу проще, — проговорил он. — В горах мне плевать, чей ты там брат, кого ты знаешь и сколько раз брал своего Стоуна. Если ты начнёшь тормозить — тебя скинут. Если из-за тебя кто-то подставится — тебя закопают раньше, чем ты успеешь извиниться.

— Вы уже говорили это, товарищ старший лейтенант.

— А ты, видать, плохо слушаешь.

— Нет. Это вы повторяетесь.

Он смотрел на меня несколько секунд, будто решал, что именно раздражает его сильнее — сами мои слова или то, как спокойно я их говорю.

На самом деле я был не спокоен.

Я это хорошо понимал.

Сердце все еще билось слишком быстро после омана. Под швами в боку ныло всё сильнее. Мир вокруг стал резче, чем надо. Я слышал, как на посту у склада кто-то кашлянул. Как скрипнула доска у входа в землянку. Как Мальцев слегка ведёт носом, втягивая холодный воздух. Всё это лезло в уши без спроса, и если бы не опыт, который научил меня держать лицо, снаружи уже давно что-нибудь выдало бы это ненормальное состояние.

Но держался я крепко.

И, пожалуй, именно это злило Мальцева сильнее всего.

Он ожидал увидеть усталого, злого, раненого заставского прапора, которого можно быстро прижать к стене, ткнуть носом в его место и уйти спать с ощущением наведённого порядка. А вместо этого получил разговор на равных.

— Хорошо, — сказал он вдруг. — Тогда выражусь ещё проще. Я тебе не верю.

— Это ваше право.

— Нет, это моя обязанность. Я не верю, что ты дойдёшь. Не верю, что ты не начнёшь чудить из-за брата. Не верю, что ты сможешь подчиняться, когда запахнет жареным. И знаешь, что хуже всего?

Я не ответил. Просто не отводил взгляда от его глаз.

— Что ты сам, похоже, тоже этого не знаешь, — закончил старлей.

Я улыбнулся.

Не широко. Одним углом рта. Скорее не от веселья, а от того, как вдруг всё стало понятным.

— Так вот в чём дело, — сказал я, хмыкнув.

Он нахмурился.

— Что?

— Вы не меня боитесь, товарищ старший лейтенант. Вы боитесь, что окажетесь в ситуации, где я буду прав, а вы — нет.

Мальцев едва заметно побледнел.

— Ты берега не путай, прапор.

— Вы ищете слабое звено не потому, что печетесь об успешном выполнении боевой задачи. А потому что вам так проще заранее объяснить себе любой ее срыв, — невозмутимо продолжал я, — виноват будет не план, не обстановка, не хитрость противника. Виноват будет раненый прапорщик, которого вам навязали.

Он шагнул вплотную.

Я даже не шелохнулся.

Теперь между нами было столько расстояния, что хватило бы разве что на короткий замах.

— Ещё слово, — сказал Мальцев тихо, — и я тебя, прапор…

— Что? — спросил я так же тихо. — Ударите? Давайте.

Он тяжело задышал носом. И тут я понял: ещё немного — и вправду ударит.

И ударит он не потому, что такой уж он человек. И не потому, что дурак.

Просто его довели. А точнее — он сам позволил себя довести, потому что с самого начала пришёл сюда не помочь мне, а победить. Мысленно, по-мужски, как угодно. А я не поддался.

— Если из-за тебя погибнет кто-то из моих людей, — проговорил он, почти не разжимая зубов, — я тебе этого не прощу.

— А если из-за вас погибнет мой брат, — сказал я, — вы ответите за это.

Мальцев на миг округлил глаза, услышав эти мои слова. Лицо его вытянулось в каком-то странном удивлении. Он отступил на полшага. Правда, почти сразу снова сделался злым, как дикий пес.

— Ах ты…

Из темноты за его спиной раздался голос:

— Мальцев.

Это был Веденин.

Он позвал старшего лейтенанта негромко, но так, что стало ясно: повторять ему не придётся.

Мальцев не сразу отступил. Несколько секунд ещё стоял, глядя мне в глаза. Потом сделал шаг назад. Отступил ровно столько, чтобы не казалось, будто его отдёрнули, как мальчишку.

Веденин подошёл ближе. В темноте он будто вырос из самой ночи — сухой, прямой, с руками в карманах куртки.

Видимо, он наконец ушел с КП, где они с Искандаровым о чем-то спорили до глубокой ночи, и вернулся к землянке.

Веденин посмотрел сначала на Мальцева, потом на меня. Без удивления. Видимо, с самого начала понял, как может развиваться наше со старлеем знакомство.

— Закончили? — спросил он.

— Так точно, товарищ майор, — ответил Мальцев.

Я промолчал.

Веденин чуть повернул голову ко мне.

— А вы, товарищ прапорщик?

— Закончил, товарищ майор, — я почти беззаботно пожал плечами.

Он кивнул. Потом перевёл взгляд обратно на Мальцева.

— Всем немедленно спать.

Старший лейтенант ещё секунду постоял, будто хотел что-то сказать майору, но передумал. Только посмотрел на меня в последний раз.

— В горах посмотрим, чего ты стоишь, — бросил он.

— Смотрите за собой, — ответил я.

Он зло хмыкнул, но больше ничего не сказал. Просто ушёл в землянку, не оборачиваясь.

Веденин задержался.

Несколько секунд мы молчали. Он стоял вполоборота, и на его лице трудно было прочитать что-либо определённое. Только усталость. И внимание. Очень цепкое внимание.

— Вы оба ведёте себя как два дурака, — сказал он наконец.

— Ваш подчиненный думает не о том, о чем нужно.

— Нет. Вы хороши оба, — покачал он головой.

Я не стал спорить. В этом не было смысла. Тогда я просто пожал плечами.

Веденин чуть наклонил голову.

— Но у вас хотя бы есть причина упираться. А у него пока только характер. Но это ничего. Это легче лечится.

И, не дожидаясь моего ответа, которого я, по большому счету, и не собирался давать, ушёл.

Я остался один.

Ночь стала как будто тише. Или просто, когда не осталось чужих голосов, я начал слышать её по-другому.

Я сел на тот же ящик. Посмотрел на небо.

Полная луна висела над заставой белой, холодной монетой.

Где-то в медпункте лежал Шер. Где-то в горах ждал своей цены Стоун. А ещё дальше, у Махди или уже не у Махди, сидел Саша.

И именно в этот момент я вдруг очень ясно понял: этот разговор с Мальцевым был только началом.

Настоящий наш конфликт начнётся не здесь.

Не у офицерской землянки. Не в темноте. Не на словах.

Он начнётся там, в горах, когда всем станет ясно, чего, на самом деле, каждый из нас стоит.

Шера держали в пустой перевязочной и даже не охраняли. Не надо было.

Он просто лежал в маленькой землянке медпункта, где днём пахло йодом, старой марлей и кислым потом, а ночью — ещё и ламповым керосином.

На железной койке под серым одеялом лежал тот большой, который походил теперь на тень от самого себя прежнего.

Утром следующего дня, когда я вошел в медпункт, там уже были Веденин, Мальцев и Искандаров. Фельдшера Чумы, напротив, нигде не было видно.

Допрос начался раньше, но дело у офицеров не шло, потому меня и вызвали.

Майор Веденин стоял у крохотного окна, заложив руки за спину. Мальцев — ближе к койке, прислонившись плечом к шкафчику с пузырьками и бинтами. Искандаров сидел на табурете, слегка подавшись вперёд, как будто всё ещё надеялся не просто услышать ответ, а уловить его раньше, чем тот услышат остальные. Все трое были усталые. И все трое это тщательно скрывали.

Шер лежал на спине. Глаза закрыты. Лицо серое, осунувшееся. Борода мокрая местами — то ли вода, то ли пот. Под одеялом на боку бугрилась свежая перевязка. Дышал он тяжело, но ровно. Человек в таком состоянии либо должен был уже бредить, либо совсем отключиться. Этот же, как я успел понять, держался не на здоровье, а скорее на одной только голой воле.

— Очнулся? — спросил я.

— Да, — ответил Веденин, не оборачиваясь. — И уже успел сделать вид, что ничего не понимает.

— А он и правда ничего не понимает, товарищ майор, — сказал я. — Просто не хочет, чтобы вы думали иначе.

Мальцев коротко усмехнулся.

— Ты, я смотрю, уже научился читать их мысли по их афганским мордам.

— А вы, я смотрю, всё не научились не говорить лишнего.

Он шевельнулся, но Веденин не дал ему слова. Только чуть поднял ладонь, не глядя на старлея. И этого хватило.

Я подошёл ближе к койке.

Шер открыл глаза.

Медленно. Но не так, как больной человек открывает их спросонья. А как зверь в яме, который и с закрытыми веками всё время слышал и понимает, кто ходит рядом. Его взгляд сперва нашёл меня, а уже потом скользнул по остальным. И по этому взгляду я ясно понял, каким сейчас был Шер-Ага: ему было плохо. Очень. Но он всё равно оставался опасным.

— А… Дагдар, — сказал он тихо.

Мальцев сразу повернул ко мне голову.

— Что он сказал?

— Обрадовался, что я пришёл, — ответил я суховато.

Шер чуть шевельнул углом рта. Показал какую-то странную пародию на улыбку.

Веденин наконец отлип от окна и подошёл к кровати. Встал справа, глядя на него сверху вниз.

— Скажи ему, — проговорил он, — что если будет молчать, то умрёт зря.

— Он и так это знает, товарищ майор.

— Тогда начинай.

Я кивнул и снова посмотрел на Шера.

— Ну что, герой гор, — сказал я по-русски. — Поговорим?

Он молчал. Только смотрел.

— Твои друзья уже мертвы, — продолжил я. — Ты сам здесь. Не в своих горах. А у нас. И если хочешь унести отсюда ноги, то сейчас самое время открывать рот.

Он перевёл взгляд на Искандарова. Потом на Веденина. Потом на Мальцева. И снова на меня.

— Слишком много шурави для одного моджахеддин, — сказал он на чистом русском.

Мальцев оттолкнулся от шкафчика.

— По-русски шпрэхает, а говорить ничего не хочет… Паскуда…

— Сядьте, товарищ старший лейтенант, — бросил Веденин.

Мальцев не сел, но больше не двигался.

— Ты не хочешь с ними разговаривать, — сказал я Шеру. — Тогда со мной разговаривай.

— Почему?

— Потому что они тебе никто. А я — тот, кто убил твоих людей.

На миг в комнате стало особенно тихо. Приглушенные звуки, доносившиеся снаружи, стали отчетливее.

Шер долго смотрел мне в лицо. Потом медленно сказал:

— Да. Это правда.

Искандаров качнулся на табурете чуть вперёд. Веденин не шелохнулся.

— И потому что я хотя бы знаю, за что ты меня ненавидишь, — добавил я.

Шер не ответил сразу. Он прикрыл глаза, сглотнул, будто пробуя на вкус мои слова. Потом выдохнул.

— Что ты хочешь знать, Дагдар?

— Почему ты сказал, что мы не получим американца?

— Потому что не получите.

— Это я уже слышал.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я чуть наклонился к нему.

— Ты хотел уколоть меня словом. Но вместо этого дал понять, что знаешь больше, чем можно было бы подумать. Говори, откуда тебе известно о Стоуне? Почему ты считаешь, что мы его не получим?

Он помолчал. Веки у него дрогнули. Потом он посмотрел на меня уже совсем иначе. Не как на человека, которого можно уколоть словом, а как на врага, который знает слишком много.

— Ты умный, — сказал он негромко. — Для молодого.

— Не тяни.

— А если потяну?

— Тогда я оставлю тебя с ними, — сказал я, кивнув на Веденина и Мальцева. — А они начнут задавать вопросы по-своему. И тебе это не понравится.

Мальцев усмехнулся уже открыто.

Шер услышал. И, кажется, ему правда не понравилось.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Я скажу тебе одно. Только одно.

— Начни с главного.

Он облизнул сухие губы. На этом простом движении даже я увидел, сколько усилия оно ему стоило.

— Карим-Баша, которому я служу, и работорговец Махди, который помогает чужакам с американцем — вместе.

Вот тут уже и Веденин слегка подобрался. Искандаров же наоборот замер совсем, будто боялся спугнуть желание Шера говорить.

— В каком смысле? — спросил я.

— В простом. Махди покупает. Карим-Баша держит дорогу. Один продаёт. Другой не даёт увезти без своей доли. Они жадные люди. Но не глупые. Американец дорогой. Слишком дорогой, чтобы его просто так отдать.

— Кому отдать? Американцам?

— Всем, — сказал Шер. — Кто больше даст.

Мальцев дёрнулся.

— Он врёт.

— Замолчите, — не повышая голоса, сказал Веденин.

Шер посмотрел на него мельком и снова на меня.

— Большой американец со шрамом пришёл к Махди злой. Слишком злой. Плохой для торговли. Но Махди терпел. Потому что знал: товар уже у него в руках. И если подождать правильно, цена станет выше.

— Стоун у Махди?

— Может, да. Может, уже нет.

Я нахмурился.

— А где же он может быть?

Шер не ответил сразу. Только смотрел на меня не отрываясь.

Вот тут я понял: он опять начал выбирать, сколько правды дать.

— Не играй со мной в игры, — сказал я тихо.

— Я и не играю.

— Тогда отвечай.

Он чуть повернул голову на подушке. Морщась.

— Карим-Баша и Махди заберут то, что им нужно. Американцы глупые. Они думают, что они здесь хозяева. Но это не так. Здесь хозяева Махди и Карим-Баша. И если даже они не могут забрать все, что им нужно силой, то заберут хитростью. Уже забирают.

— «Всё» — это американец?

— И американец, — Шер-Ага вдруг зыркнул на меня. — И твой брат.

У меня внутри будто холодом полоснуло.

Снаружи я, кажется, даже не шевельнулся. Только спросил:

— Ты знаешь, что с моим братом? Ты видел его?

Шер долго смотрел мне в глаза. Потом проговорил уже совсем тихо:

— Я его видел. Еще давно. Еще когда американцы не пришли. Потом, когда увидел тебя, Дагдар, я не сразу понял, как ты был у Махди, а потом оказался в горах. Потом я понял.

— Что с ним? — спросил я похолодевшим голосом.

— Его купили, — сглотнул Шер-Ага.

Слово было простое. Почти будничное. И оттого, примененное к человеку, казалось совсем не правильным.

— Кто? — почти сквозь зубы проговорил я.

Искандаров тихо выдохнул. Я услышал это краем уха.

Шер молчал секунду. Вторую. Потом сказал:

— Карим-Баша. Для себя.