В один непрекрасный весенний день господин Зиновьев выписался из больницы.

Он вышел за ворота, опираясь на плечо верного Кильки, который даже с наступлением безапелляционного тепла продолжал носить свою вырвиглазную ярко-зелёную ушанку. Ну а почему бы и нет? От температуры окружающей среды фамильяр зависел примерно никак, и если ему нравится тот или иной аксессуар, да к тому же хозяин не против, может ходить хоть зимой в плавках, хоть летом в тулупе.

За воротами Зиновьев остановился. У него закружилась голова.

— Может быть, вас донести, хозяин? — предложил сердобольный Килька.

— Ещё чего не хватало. Позориться перед всем городом!

Килька пожал свободным плечом. Он не понимал, в чём заключается позор. Всякие человеческие предрассудки были ему глубоко чужды, он искренне не понимал, зачем создавать себе такую кучу проблем на ровном месте. Ну трудно тебе идти — пусть тебя донесёт до кареты фамильяр. А что такого-то?..

Выглядел Зиновьев по-прежнему отвратно. Мумию он уже не напоминал, однако всё ещё походил на жертву фашистских издевательств, отпущенную на волю из концлагеря по состоянию здоровья. Глаза, тем не менее, горели всё тем же фанатичным огнём.

Случай Зиновьева был и остался загадкой для медицины. Он ведь не просто потерял все жировые ткани, это бы ещё бог с ним. Его мышцы истощились практически до полного исчезновения, кости сделались хрупкими, внутренние органы… Не будем о грустном.

Обычная медицина в текущем её состоянии тут бы не справилась. Поэтому над Зиновьевым работали маги. Говоря «маги», я, разумеется, имею в виду Леонида, который так и не оставил подработку в больнице. Деньги он полагал не лишними ни в каком случае.

Леонид, кстати говоря, очень по этому поводу переживал и несколько раз уточнял у меня, всё ли нормально между нами, не обижаюсь ли я из-за того, что он лечит моего заклятого врага.

«Вы, Александр Николаевич, поймите, прошу: сие есмь пациент для меня в первую очередь. Мой долг мага-целителя велит мне…»

«Да полно вам оправдываться, — отмахивался я. — Смерть господина Зиновьева в мои планы не входит. Это идейная война, а не та, другая, скучная и бесперспективная. Тут соревнование интеллектов, если угодно».

На этом Леонид успокаивался и временно переставал оправдываться. Шёл в клинику, где продолжал худо-бедно, с применением ММЧ, наращивать Зиновьеву мышцы.

Всё шло хорошо до тех пор, пока они не разговорились. Это неизбежно происходит, если врач проводит над пациентом длительные повторяющиеся процедуры, к тому же оба формально принадлежат к одному и тому же сословию.

Зиновьев выразил некоторый интерес к происходящему с его бренным телом. Леонид в свойственной ему патетической манере беззастенчиво рассказал всё как есть. Что мышцы растут благодаря магии мельчайших частиц, которой он обучился у Александра Николаевича, слава ему во веки вечные.

Услышав это, Зиновьев позеленел и грубо наорал на Леонида, выгнал его вон и стал далее восстанавливаться самостоятельно при помощи больничной диеты и ЛФК, которую в этом мире так, конечно, никто не называл.

Леониду было не очень приятно выслушивать о себе всё сказанное, однако он был реалистом и человеком простым, не обидчивым. Поскольку вызвать Зиновьева к барьеру он не мог, то пожал плечами, как Атлант, снимающий с себя все полномочия, умыл руки, как Понтий Пилат, и покинул палату.

«Камень с души сверзился неимоверный, — похвастался он мне в тот же день. — Теперь, знаете ли, не лечу его и не испытываю по этому поводу никаких угрызений. Надо было ему сразу обо всём рассказать, он бы меня сразу и выгнал. Ну, теперь мы с вами можем снова быть друзьями, Александр Николаевич!»

«Можем», — вздыхал я, не находя сил объяснять Леониду, что друзьями мы быть и не переставали.

Вообще, упадки сил случались со мной частенько. Весна-с. Ну ничего. Будет лето, будет много солнца, и дела пойдут на лад, я уверен. Ещё покуролесим перед пенсией!

Зиновьев же, стоя за воротами больницы, смотрел в будущее другим взглядом. Мрачным и жестоким.

— Мне понадобятся все газеты, — пробормотал Зиновьев. — И все сведения, которые ты только сможешь собрать.

— О чём, хозяин?

— О Соровском, естественно!

— Сделаю. Вы намереваетесь продолжить борьбу?

— А ты полагал, будто я сдамся?

— Нет. Можно помириться, например.

— По… помириться⁈

— Ну да. Пригласить Соровского на ужин. Пусть даже придёт вместе с этой, как её… Диль, что ли.

— Если. Ты. Ещё раз…

— Я понял, хозяин. Перемирия не будет. Война до последней капли крови.

— Его крови!

— Разумеется, его. Я и подумать не смел…

— Тебе лучше не думать вообще никогда. Я не для этого тебя держу.

— Хорошо, хозяин.

— Идём!

— Идём, идём…

Килька покосился на фиолетовую птицу, что сидела на заборе и всё внимательно слушала и смотрела. Разумеется, Килька её заметил ещё до того, как вышел из больницы, но ничего не сказал. Хозяин же не приказывал. А ему что — больше всех надо? Он — фамильяр, простой инструмент, ему, вон, думать запретили, говорят, не за этим держат. Подумаешь, фиолетовая птица. Мало ли, чего природа ещё сочинит…

Когда Зиновьев и Килька погрузились в карету, птица сорвалась с места, пролетела пару десятков метров и исчезла. В моём кабинете она появилась как раз тогда, когда и была нужна. А именно, когда у нас назрели серьёзнейшие вопросы. Только была она при этом уже не птицей, а Дилеммой Эдуардовной.

— Диль! — воскликнул я. — Прирождённая актриса, как раз под реплику. Мы тут уткнулись в затруднение.

— Какое, хозяин?

— Почему заклинание срабатывает только на Натали?

Не то чтобы у нас было много доверенных магов для тестирования… Мы исходили из того, что когда я находился дома, Натали заклинание выдернуло за несколько километров. В кабинете оно также срабатывало безотказно. Однако когда Натали сидела рядом с нами в человеческом облике, заклинание не давало ровным счётом никакого эффекта. В то время как мы доподлинно знали, что прямо сейчас на улице, на специально отведённом участке академического сада, анимаги-второкурсники перекидываются в зверей.

Как они это делают чисто технически? Вопрос хороший. Когда я только поступил в академию, то был ещё молод и глуп и слабо представлял механику обращений, а потому не зацикливался. Но сейчас меня обуяло любопытство, ибо воображение нарисовало в саду толпу ёжащихся от холода голых студентов, стыдливо прикрывающих друг от друга особо значимые в стратегическом плане места.

Не сумев совладать с любознательностью, я перед началом испытаний дошёл до означенного полигона и фактически сразу же глубокомысленно сказал: «А-а-а, ясно». И ушёл.

Студентов там пока не было, был преподаватель, который хмурясь и что-то ворча себе в усы сноровисто устанавливал многочисленные палатки. Такие, узенькие, в которых можно только стоять или сидеть. Из подобных в походах делают туалеты.

Всё гениально — просто. Всё не гениальное — ещё проще.

В кабинете собралась прежняя команда: Боря, Стефания, Натали и Акакий. Все были в замешательстве, кроме, разумеется, Натали — она была в простыне.

— В ваших записях, — сказала Диль, указав пальцем на один из многочисленных листов бумаги, лежащих на столе, — в качестве переменной для состава зелья указана вот эта величина.

— Правильно, — сказал Боря. — Эта переменная — дух Натали и её разум. Мы со Стефанией вместе её вывели.

Диль постучала по листу пальцем.

— Её я и использовала при разработке заклинания. Всё логично.

Стефания охнула. Боря почесал лоб.

— Но я тогда даже не знаю… Получается, надо для каждого выводить свою переменную и составлять своё заклинание?..

Акакий фыркнул.

— Вот что значит работать с недоучившимися студентами! Вы что, не знаете методов обобщения⁈

— Мы, господин Прощелыгин, не «недоучившиеся студенты»! Мы ещё всего-навсего третьекурсники и многого не проходили в силу возраста!

— Хотите сказать, что полностью закончили академический курс?

— Нет…

— Вот я и говорю: недоучившиеся студенты.

— Это ужасно, Акакий, — надулась Стефания. — За что вас только любят ваши студенты?

— За то, что я не льщу им в глаза, госпожа Вознесенская.

— Хватит, — попросил я. — Что-то мы можем сделать?

— Ну, — подошёл к столу Прощелыгин, — при составе зелья обобщить довольно просто: размыкаем контур на графике и переписываем переменную, на её основе составляем пропорцию. Но зелья в большинстве своём воздействуют на того, кто принимает, так что там разночтений быть не может. Отдельная статья — зелья широкого спектра, уже практически амулеты по своей сути — вроде того, что защищает ваш дом от фамильяров. Но там это опять же несложно. Контур заменяется окружностью заданного диаметра, и вместо вектора ставится поле…

— Я так и думал.

Акакий искоса на меня посмотрел. Я не отвёл взгляда.

— Кгхм… Ладно. Я могу обращаться к вашему фамильяру?

— Разумеется. Диль, ответишь Акакию на вопросы?

— Если ты велишь — конечно, отвечу.

— На каком принципе основываются заклинания, которые направлены на конкретного человека?

— Таких заклинаний нет.

— Этого не может быть! Вы хотите сказать, что нельзя заклинанием воздействовать на кого-то конкретно⁈

— Это возможно, однако для концентрации заклинательной силы используется то, что в теории и практике заклинаний именуется «приговором». Есть несколько различных формул, которые включают имя заклинаемого. Для лучшего эффекта рекомендуется также использовать портрет или личную вещь заклинаемого.

— Этого я и опасался… Получается, простым заклинанием не обойтись, тут уже ритуал.

— Всё верно, это будет именно что ритуал. И это заклинание, даже с приговором, не будет работать правильно, его необходимо будет переписать, но я не знаю, чем заменить переменную.

— Единицей, — проскрипел сквозь зубы Акакий.

— Вы… полагаете? — озадачилась Диль.

— Ну разумеется. Если поставить нуль, то вышвырнем из небытия вообще всех, кто там находится, и бросим их к своим ногам. Это будет картина в духе Босха.

— Так получится сделать? — вмешался я.

— Да, — хором откликнулись Диль и Акакий. Акакий добавил: — Пара часов работы. И нам потребуется новый испытуемый. Но у меня сейчас лекция…

— Ладно, время терпит. Однако громоздко всё получается… Ритуал, личная вещь… Но мы ведь учёные, первооткрыватели. Наша задача показать принцип, а напильником пускай потом дорабатывают другие. Верно я говорю?

Все хором заверили меня, что говорю я именно что верно, после чего разошлись по занятиям. Кто — вести, а кто — наоборот, грызть гранит науки. Осталась Диль.

— Докладывай, — кивнул я.

— Зиновьев выписался и уехал домой.