Мы с Феликсом сражались с врагами, казалось, уже целую вечность. Каждый пропущенный удар от «Стражей» отдавался в моих висках пульсирующей болью, но мой голем, несмотря на повреждённое колено и левую руку, безжизненно висящую плетью, всё ещё держался. Ему ещё хватало сил уворачиваться, блокировать, и даже контратаковать, хотя пластины брони давно превратились в месиво. Я чувствовал, что и мои собственные силы на исходе. Рассечённая бровь саднила, на губах запеклась кровь, а правая рука онемела от постоянного напряжения, сжимая последний ремень крепления.

«Феликс, правого», — мысленно скомандовал я.

Голем встретил нападающего прямым ударом в корпус. «Страж» отлетел к стене, но тут же вскочил на ноги, вот ведь неубиваемые твари.

Тем временем ворота Цитадели почти полностью закрылись, оставалась лишь узкая щель, в которую едва смог бы протиснуться человек. Солдаты с той стороны кричали что-то неразборчивое, пытаясь раздвинуть створки, но у них, ожидаемо, ничего не получалось.

И тогда я принял единственно верное решение.

— Феликс, бей в ворота! — закричал я вслух, перекрывая шум боя.

Голем, не мешкая, развернулся спиной к нападавшим и, занеся единственную здоровую руку, обрушил свой кулак на кованое железо створки ворот. Удар вышел страшным, с резонансной подпиткой, от треска которой у меня самого зазвенело в ушах. Петли не выдержали, и воротина с грохотом рухнула на брусчатку, подняв облако пыли и освобождая проход военным.

— Вперёд! — крикнул я бойцам и снова устремился на «Стражей».

Один за другим солдаты просочились внутрь через солидный пролом, рассыпались вдоль стены и вскинули ружья, затем сразу же ударили дружным залпом. Пули засвистели мимо Феликса, впиваясь в броню «Стражей».

Один из них, тот, что уже повис на моём големе, получив несколько пуль в голову, поспешил ретироваться, второй зашатался, ему более удачливым выстрелом повредили колено. Ещё один просто отвлёкся на новую угрозу, но я тут же воспользовался удобным моментом.

«Феликс, по голове!» — подал я мысленную команду.

Голем обрушил кулаки на его стальную башку, и красные глаза «Стража» погасли навсегда.

— Есть! — крикнул сзади кто-то из солдат.

Оставшиеся в строю «Стражи» поняли (точнее их кукловод понял), что перевес теперь не на их стороне. Они начали отступать, перестраиваясь в глухую оборону и прячась за мелкие строения, хотя военные и не давали им никакой передышки. Залп следовал за залпом, но пули теперь больше выбивали куски штукатурки, чем части брони стальных воинов.

Я вытер вновь растёкшуюся кровь с лица и повернул Феликса туда, где на крыше стоял Меньшиков. Послушный голем, отчаянно хромая, двинулся вперёд, к административному корпусу, где его ждал последний бой.

Схватка затягивалась, и состояние Феликса становилось всё хуже и хуже, резонаторы работали на пределе, перегреваясь от нагрузки. Противников было слишком много для одного израненного великана и пары десятков уставших солдат, которых я защищал, как мог.

Я маневрировал Феликсом, подставляя в качестве щита повреждённую руку и отбрасывая врагов кулаком «здоровой», но поражение было лишь вопросом времени.

— Надо что-то делать, — прохрипел я, вытирая кровь с разбитой губы, и окликнул командира солдат, стараясь, чтобы меня не слышали наши враги. — Капитан, подойди сюда!

Мужчина услышал и короткими перебежками бросился ко мне.

— Могу чем-то помочь? — спросил мужчина, нервно теребя перевязь и тяжело дыша.

— Ты хорошо стреляешь? — спросил я, глядя командиру прямо в глаза.

Капитан чуть язык не проглотил от возмущения, сразу насупился и выпятил вперёд подбородок.

— Я⁈ Да я белке в глаз с двадцати метров попаду! Ты… да как такое вообще пришло на ум спросить?

— Белке мне без надобности, — сказал я, не отводя от него глаз. — А нужно… туда. — и я кивнул в сторону крыши, где скрывался Меньшиков.

Капитан проследил за моим жестом и побледнел.

— Ты с ума сошёл. Туда с полсотни метров, да ветер, да и цель за парапетом, даже если залезть на что, и то задача из разряда фантастики.

— Я знаю, — перебил его я. — Это только в книжках такое напишут, что герой с одного выстрела снимает злодея с крыши. В жизни так не бывает.

Я замолчал и задумался, уставившись на свои руки, вернее, на окутанные мятым железом глиняные лапищи моего Феликса. Большие, сильные, и способные поднять достаточно большую массу.

— А если я подниму тебя ближе? — спросил я. — На уровень крыши?

— Ты… — капитан нервно сглотнул. — Ты хочешь, чтобы я стрелял с руки твоего голема?

— А у нас есть другой выход? — я обвёл рукой поле боя. — Ты сам видишь, наше наступление провалилось, ещё немного, и сомнут, как пить дать.

— Что мне нужно делать? — капитан вдруг кивнул мне после недолгого молчания.

— Я тебя подберу големом. — быстро озвучивал я мужчине свой план. — Ты встанешь на ладонь, я подниму тебя повыше, а дальше дело за тобой: стреляешь во врага, и, главное, чтобы наверняка.

— В кого там палить, на крыше-то? — переспросил военный.

— Он там один, в парадном, подготовился заранее, чтобы капитуляцию принимать, вошь канцелярская. — невольно выругался я. — Если «обнулить» оператора, его стальной отряд станет бесполезен, они пустой инструмент, не более.

— Я готов, — сказал капитан, перезарядив ружьё и проверив боекомплект.

Я на Феликсе пошёл в атаку. Рванув вперёд и выжимая максимум скорости из хромого голема, я сшибал словно кегли попавшихся мне на пути «Стражей».

Противник, хоть и пытался остановить меня, хватая за конечности и ударяя по корпусу, но сейчас я уже не обращал на это внимания. Несколько ударов, бросков, и мы прорвались через их кольцо.

Феликс наклонился и подхватил бегущего следом за нами капитана своей здоровой рукой. Тот ухватился за палец, дождался, когда гигант выставит вперёд руку, и только тогда сам выпрямился в полный рост и прижал ружьё к плечу.

И в этот момент время словно остановилось. Я видел всё, как на панорамной фотографии: глаза Меньшикова, которые раскрылись шире, когда он понял, что происходит, его руки, вцепившиеся в пульт с такой силой, что побелели костяшки пальцев, даже разглядел медленно скатывающуюся капельку пота с его лба.

«Стражи» как один бросились ко мне, пытаясь сбить Феликса, помешать, спасти своего хозяина. Они бежали со всех ног, но картинка менялась со скоростью улитки.

Краем глаза я видел, как капитан старательно целится, как его палец медленно, чертовски медленно ложится на спусковой крючок, и его лицо сосредоточенно замирает.

Ход времени вернулся в норму одновременно с оглушительным выстрелом аккурат над моим ухом.

На том самом месте, где только что стоял Меньшиков, раздался хлопок, и яркая вспышка окутала силуэт главного врага.

Пульт в руках Меньшикова взорвался с громким, сочным хлопком, разбрасывая вокруг снопы искр и осколки кристаллов. Вражина вскрикнул от неожиданности и боли и упал на колени, прижимая к груди обгоревшие руки.

А «Стражи» с гаснущими взглядами в это самое мгновение опадали у наших ног, как озимые.

Воцарилась непривычная тишина, но рисковать нам было ни к чему.

— Феликс, бей! — закричал я. — Не дай им очухаться! Контрольный в голову!

Голем, не мешкая, принялся за работу. Он поднимал ногу и опускал её на головы замершим «Стражам», давил их, как виноград, превращая стальные корпуса голов в лепёшки.

— Вот так, — шептал я. — Так оно будет понадёжнее.

Когда последний «Страж» был повержен, я подвёл Феликса к парапету и наклонился, рассматривая картину маслом. Поверженный Меньшиков сидел на корточках, прижимая к себе остатки пульта обгоревшими руками, и смотрел на меня безумными глазами.

Живой, вот ведь шельма.

«А ещё говорил белке в глаз с двадцати метров попаду». — мысленно произнёс я и покосился на капитана. Тот стоял на крыше, опустив ружьё, и пристыженно смотрел на меня.

— Промахнулся, — сказал капитан виновато.

— Промахнулся? — я перевёл взгляд на дымящийся пульт, на живое тело преступника, и на груду поверженных врагов. — Ты попал в пульт, тоже неплохо, хотя вот его как раз немного жалко.

— Я целился-то в него, — капитан кивнул на Меньшикова.

— Ладно, тоже неплохо, — я усмехнулся, чувствуя, как меня, наконец, отпускает напряжение этого дня. — Нужно же кого-то показательно покарать, а мертвый человек для этого подходит слабо. Живой, наоборот, тут тебе и суд, и позор, и виселица на главной площади. Тем более что и государь нынче в городе, сразу всё и устроим.

Я уже осматривался, прикидывая, куда поставить «уставшего» Феликса, как позади нас раздался противный скрежет. Ворота одного из старых корпусов, что считались законсервированными и давно не использовались, медленно, с надсадным скрипом, поползли в стороны. Из темноты здания наружу вылезло нечто: метров трёх в поперечнике голем, полностью из стали, блистающий полированными боками на полуденном солнце.

Восемь конечностей: тонких, с подвижными сочленениями, и заканчивающихся острыми наконечниками, перебирали ногами, подтягивая туловище ближе к свету. Голем был точной копией паука, за исключением головы: не было ни множества глаз, ни хищных жвал.

Вместо них, аккурат посередине туловища, в небольшой капсуле за толстым стеклом, находился человек, Альберт Штер собственной персоной.

Я узнал его сразу, аккуратный пробор алхимика был растрёпан, а бледное лицо с горящими от гнева глазами было искажено гримасой ненависти. Опальный учёный возвышался на пару метров от земли, по пояс погружённый в машину, а из рупоров, встроенных в корпус паука, раздался искажённый, но всё же узнаваемый голос:

— Будь ты проклят, безмозглый мальчишка! — голос врага был страшен. — Ты разрушил всё, над чем я работал годами!

— Ну мы ещё посмотрим, кто безмозглый и кто мальчишка, — крикнул я в ответ. — Феликс, готовься!

Паук двинулся на нас быстрее, чем я ожидал, восемь лап оказались отличным преимуществом в бою, и только чудом я успел среагировать на первую атаку.

Дуэль длилась всего пару минут, но эти минуты растянулись в вечность. Паук был гораздо быстрее, он кружил вокруг Феликса, нанося удары со всех сторон, пытаясь сбросить меня наземь или повредить ключевые узлы голема. Острые наконечники лап скрежетали по жалким остаткам брони, которая начинала крошиться под ними.

«Не подпускай его!» — мысленно командовал я, чувствуя, что Феликс уже на пределе своих возможностей.

И тогда я решился: приказал голему использовать резонансные удары как орудие последнего часа. Феликс взревел, его кристаллы вспыхнули ослепительным синим светом, и гигант обрушил на паука волны эфирной энергии.

Первая передняя лапа механического чудовища отлетела в сторону, разбитая в щепки, вторая, хоть и повисла на проводе-сухожилии, также стала бесполезна. В динамиках паука раздались проклятия Штера.

— Получай, алхимик! — крикнул я.

Но паук, даже несмотря на потерю двух конечностей, не сдавался. Шестиногий голем подобрался и прыгнул вперёд, прошивая одним точным ударом грудную клетку Феликса насквозь.

Я почувствовал удар, не столько физический, сколько ментальный, будто кто-то вырвал кусок моей души. Резонирующий кристалл, то самое сердце Феликса, треснуло и глаза голема потускнели.

— Нет! — заорал я, понимая, что связь сейчас оборвётся.

Феликс умирал, я чувствовал это по тому, как вмиг обмякло его тело, как голем практически перестал реагировать на мои ментальные команды. Счёт шёл уже даже не на минуты, а на секунды, на доли секунд.

Паук, торжествуя, поднял оставшиеся передние лапы, чтобы нанести ещё один, последний удар, и в этот момент я принял решение, столько же отчаянное, сколь и безумное.

«Феликс!» — мысленно закричал я. — «Вперёд, любой ценой!»

Голем, потерявший управление, собрав последние остатки резервов, качнулся вперёд. Он даже не шагнул, а всего лишь целенаправленно падал, падал на паука всей своей тяжестью. Я даже не пытался отстегнуть ремень и спрыгнуть, чтобы не прервать этот затухающий импульс.

Паук, что, кажется, понял мой манёвр и начал пятиться назад, почти вышел из-под удара падающего гиганта, но вытянутый кулак голема настиг его. Кабина со Штером треснула от многотонного удара, и я увидел, как тело алхимика сплющило, ударив в разные стороны красными кровавыми брызгами.

Воцарилась гробовая тишина, я лежал на затылке у Феликса, пристёгнутый к мёртвому голему, и смотрел мутнеющими глазами в небо: такое унылое и серое, оно медленно накрывало меня, как похоронный саван, но я улыбался.

* * *

Я вспоминал тот момент боли и триумфа, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а лицо расплывается в улыбке. И так было каждый раз.

Вот и сейчас, когда я привёл сына в ангар, чтобы показать, где я работаю, я снова вспомнил ту битву, из которой мог не вернуться. В тот момент мне это казалось гораздо жёстче и эпичнее, чем когда я вёл в атаку полчища големов, сминая вражескую армию, круша крепостные стены. В тот момент я был более живой, чем когда бы то ни было, грани времени и миров словно стёрлись и была лишь цель. Цель повержена.

— Папа, а он правда такой большой? — спросил мой сын, семилетний Егор, дёргая меня за рукав и вырывая меня из размышлений.

Я посмотрел на него. Тёмные волосы, чёрные глаза, этим он пошёл в мать, а вот волевой подбородок достался от меня. Он уже сейчас командовал своими игрушечными големами так, что няньки разбегались в стороны.

— Правда, — ответил я, поправляя ему воротник рубашки. — Даже больше, чем ты думаешь.

Мы шли по главному ангару моего производственного комплекса, который стоял теперь на месте Цитадели, той самой, где когда-то грохотали «Стражи», а теперь мирно прогуливались инженеры с папками и ученики с инструментами. Здания давно отремонтировали, ворота заменили, а также разбили газоны и установили фонтаны. Вместо мрачной крепости здесь теперь развернулся научный центр империи, мой научный центр.

— А мама знает, что ты взял меня на работу? — спросил Егор, хитро прищурившись.

— Мама всё знает, — усмехнулся я. — Она же у нас главный инженер-аналитик, её не обманешь.

— Тогда почему она не пошла с нами? — с грустью в голосе произнёс сын.

— Потому что у неё совещание с представителями Третьего отделения. — я вздохнул. — Государь опять затеял какие-то реформы, и маму вызвали как консультанта.

Егор смешно надул губы, видимо ничего не понял, но спорить не стал.

Мы подошли к бывшему главному корпусу, тому самому, где десять лет назад Меньшиков держал последнюю оборону. Теперь здесь размещалась приёмная комиссия и музей магической инженерии. Но перед входом… Перед входом стояло то, ради чего я и привёл сына сюда сегодня.

Феликс возвышался на постаменте из чёрного гранита, подняв вверх правую руку. Полностью восстановленный, с начищенной бронёй, но только глаза его теперь не горели.

— Ух ты… — выдохнул Егор, запрокинув вверх голову. — Это же тот самый Феликс? Которым ты победил заговорщика со «Стражами» и паука?

— Тот самый, — сказал я, чувствуя, как к горлу снова подкатывает ком. — Личный приказ государя: восстановить его и поставить здесь, как памятник.

— А почему он не двигается?

— Потому что он… — я на миг запнулся, подбирая слова. — Потому что он отдал всё, что у него было, чтобы мы с тобой сейчас стояли здесь. И даже своё сердце.

— Пап, а ты же его помнишь? Каким он был? — Егор смотрел на гиганта с уважением.

Я закрыл глаза, и передо мной словно промелькнуло прошлое: бой у дворца, хруст раскалываемых металлических голов, атаку паука и последний, прощальный рывок.

— Помню, — ответил я, открывая глаза. — Каждый удар, каждую секунду боя.

Егор подошёл ближе к постаменту, провёл пальцем по гранитной плите, на которой было выбито: «Феликс. Защитник Отечества», а затем повернулся ко мне.

— А его сердце у тебя? — спросил мальчик.

— Да, — и я достал из кармана небольшой, завёрнутый в замшевый мешочек кристалл. Треснувший, мутный, но, кажется, всё ещё слегка нагревающийся, когда я сжимал его в ладони. — Оно лежит у меня на столе, и я смотрю на него каждый день.

— Можно мне его потрогать?

— Конечно, сын, — улыбнулся я, протягивая ему минерал.

Егорка осторожно взял повреждённый кристалл в руки, всматриваясь внутрь, потом сжал в руке, словно защищая от посягательств.

Мы вошли внутрь главного корпуса. Галерея, которую когда-то занимали дежурные службы, теперь превратилась в музей. Вдоль стен, под стеклянными колпаками, лежали обломки «Стражей», старые чертежи Штера, остатки мастер-пульта.

Егор бежал вперёд, разглядывая экспонаты, а я шёл следом, и с каждым шагом всё глубже погружался в воспоминания.

— Папа, а это что? — Егор ткнул пальцем в стенд с вполне обычным, уже устаревшим карабином.

— Это то, из чего капитан Петров стрелял в Меньшикова, — ответил я сыну. — И даже почти попал.

— Почти? — ребёнок забавно сморщил брови.

— Попал в мастер-пульт, а не в самого Меньшикова. — усмехнулся я, вспоминая насупленный тогда вид некогда бравого капитана. — Но и этого оказалось достаточно, так даже лучше.

Егорка вдруг засмеялся, и его смех разорвал тишину галереи. Мы двинулись дальше, и вошли в зал с портретами. На нас смотрели уважаемые личности и учёные, друг напротив друга висели Вольский и Курчатов, но в самом конце, уступая лишь государю, нашлось место и для меня: я был запечатлён ещё молодым, с горящими глазами и в порванном, окровавленном сюртуке на фоне дымящейся Цитадели.

— Папа, ты тут такой молодой! — удивился Егор.

— Потому что все остальные заслуженные академики, учёные, — усмехнулся я. — А я просто спаситель государя, и самый молодой глава научного центра.

— Это же важно, — серьёзно сказал сын. — Мама говорит, ты самый главный в стране после царя.

— Мама преувеличивает, — я потрепал ребёнка по голове. — Идём дальше, я покажу тебе кое-что действительно важное.

Мы спустились на подземный уровень, туда, где некогда собирали злополучных «Стражей». Теперь здесь был новый ангар, ещё больше прежнего, светлый, с мощными магическими лампами под потолком. И в самом центре, на круглом постаменте стоял он, Воевода.

Шестиметровый голем из стали, он стоял, склонив голову, словно рыцарь перед королём, и его броня отливала синевой, а в центре нагрудной пластины пульсировало яркое свечение, моя последняя разработка, полностью переработанная схема из Феликса.

— Это… это новый Феликс? — прошептал Егор, раскрыв в изумлении рот.

— Нет, — ответил я. — Это Воевода, и ему нет равных во всей империи. Он создан по моим чертежам и является лучшим образчиком магической инженерии.

— А как он сражается? — поинтересовался малыш.

— Никак, — ответил я. — Он управляет войсками дистанционно, являя собой аналог командного пункта. Но когда такая необходимость возникнет… — я на секунду замолчал и поправился, — если таковая возникнет, я сяду на него сам, как когда-то на Феликса, и неприятно удивлю противника.

Егор подошёл к Воеводе, и дотронулся до его стопы.

— А он тоже когда-то умрёт? — грустно поинтересовался мальчик.

— Что? — я непонимающе уставился на сына.

— Ну, он не погибнет, как Феликс? — уточнил ребёнок.

Я не знал, что ему ответить, поэтому опустился на корточки, взял сына за плечи и посмотрел ему прямо в глаза.

— Големы не умирают, Егор. Их заменяют, переплавляют, пересобирают, используя части заново. Но сердце Феликса, его расколотый кристалл, я до сих пор храню как память. Главная же надежда и защита Отечества сейчас, это Воевода, поэтому он и стоит здесь.

— А я смогу когда-нибудь им управлять? — серьёзным тоном поинтересовался мальчик.

— Когда вырастешь и закончишь академию, — улыбнулся я. — Обязательно.

Егор кивнул, и я увидел в его глазах знакомую искру упрямства и решительности, что тогда горела в моих.

Я выпрямился, взял его за руку, и мы медленно пошли к выходу, навстречу новому дню и новому миру. В котором, я надеялся, никогда больше не пригодится такое мощное оружие.