Я долго не мог прийти в себя. Лишь чувствовал тепло рук, прижимающих мою голову к груди, капающие на макушку горячие слёзы… и предательскую слабость во всём теле.

Никогда прежде не ощущал такой унизительной слабости!

Спустя, наверное, несколько минут рыданий, меня наконец выпустили из объятий — и немолодая, но всё ещё ухоженная и симпатмчная женщина, заплаканная и усталая, заглянула мне в лицо.

— Авий, сынок! Ты… — она тревожно вздохнула. — Ты помнишь меня?..

Я готов поклясться, что она произнесла это на неизвестном мне языке — мягком и певучем. Но при этом я понял каждое слово и, более того, отчётливо уловил все интонации в её голосе. Неуверенность, затаённое ожидание худшего, робкую надежду…

Перед глазами снова встаёт лицо моей собственной матери, но теперь в больнице, куда её доставили после аварии. Перед смертью она пришла ненадолго в себя — и в её голосе я слышал ту же надежду пополам со страхом.

Надежду, что я выживу. Что сумею разгрести свалившееся на нас дерьмо. И вот теперь…

— Да, мама. — против воли… но не вопреки желанию говорю я. — Я помню тебя. Я жив… Здравствуйте, бабушка Унна.

Морщинистая сухая женщина, имя которой само всплывает в памяти, сухо смеётся в ответ.

— Ишь какой шустрый! Уже я ему «бабушка Уна», а не «эй, тётка, подкинь монетку», ну надо же!

Обе женщины с укоризной глядят на меня, ожидая, видимо, раскаяния за какую-то выходку. А я пытаюсь осознать, что здесь вообще происходит. Где я⁈ Почему я здесь, почему эта женщина называет меня сыном…

И откуда эта отвратительная слабость в теле? Я уже успел осознать, что рук и ног практически не чувствую, едва могу пошевелить пальцами. И это… пугает.

Что если всё это — сон, а я сейчас лежу где-нибудь на хирургическом столе чёрных трансплантологов, или умираю в какой-нибудь канаве⁈

В голове шумит, тяжело даже мысли в кучу собрать. Я так и сижу в тишине, переводя взгляд с одного лица на другое и пытаясь хотя бы осознать себя.

— Ладно, Камилла. — обратилась «бабушка Унна» к заплаканной женщине. — Порча Глубин — это совсем не шутки. Даже если благая Система вернула мальца в мир живых, сейчас он очень слаб. Пусть отдохнёт, вам его вечером ещё в Пантеон тащить, а он даже ногами шевелить не может!

— Но… Сегодня?.. — робко возражает Камилла, но старуха бросила в ответ такой суровый взгляд, что женщина тут же сдалась.

— Ещё ты спорить будешь со старой целительницей! — ворчит Унна. — Богами заповедано, что посвящение должно проводиться в день совершеннолетия. Значит хоть помри, а в Пантеоне он быть вечером обязан! Лучше бульона какого сготовь. Или принеси тот, что на поминки стоит. Не пропадать же добру!

При упоминании еды живот призывно заурчал, а слабость в теле стала ещё более отвратительной. Так что Камилла, не говоря больше ничего, быстро встала и вышла из комнаты, аккуратно прикрыв тяжёлый плотный занавес на входе, заменяющий дверь.

Ловко эта старуха устроила нам беседу тет-а-тет. По тому, как пристально она глядит теперь на меня, сразу ясно — вовсе не забота о моём желудке вынудила её так резко прогнать Камиллу.

— Слушай меня, мальчишка. — холодно говорит она, не отрывая от меня цепкого взгляда из-под седых бровей. — Я понимаю, что смерть никогда не проходит бесследно. Твоей души не было в мире живых больше месяца и всё это время только моя сила и благая Система не давала тебе уйти насовсем.

Что несёт эта женщина? Какая душа, какой мир жи… Хотя, стоп.

Перед глазами будто наяву проносятся события этого утра. Сейчас они почему-то вспоминаются смутно, как и вся моя жизнь до этого момента. Но всё-таки вспоминаются. Космическая бездна в Конторе, светящийся тип с крыльями, просивший меня спасти душу… Полёт в тумане, хотя он почти изгладился из памяти, как если бы был сном.

Но он точно не был сном. Всё по-настоящему. Всё случилось буквально только что! И что со мной теперь⁈

Дёрнувшись, я с огромным трудом приподнимаюсь на постели и осматриваю себя. По пояс накрытый тонким одеялом худой и смертельно бледный подросток. Да, судя по костлявости, некоторой нескладности и гладкой коже — со мной он не имеет ничего общего.

Но именно его глазами я сейчас смотрю на мир.

Унна же, дав мне немного времени, продолжает:

— Вижу, и для тебя смерть не прошла легко. Не переживай, Авий Эолан, скоро ты снова привыкнешь к жизни. Ты не первый, кого я вытаскиваю с того света — и очень часто спасённые, особенно пережившие смерть в юном возрасте, после… возвращения проявляют особые силы. Ведь, если Система вытащила кого-то из мёртвых, значит так угодно Богам, не так ли?

Мне кажется, или она хитро мне подмигнула? Да нет же, губы старухи действительно изогнуты в едва уловимой улыбке. Такие вещи я за жизнь хорошо научился подмечать.

Не зная, что сказать и не имея для этого сил, просто киваю.

— Вот и хорошо, что ты понял. — усмехается она, вставая со стула и направляясь к выходу. — И ещё три вещи, напоследок.

— А?.. — переспрашиваю на автомате, поворачивая следом голову. — Какие?

— Первая — старайся не слишком выделяться поначалу и почаще припоминать, что ты — Авий Эолан, сын торговки и моряка. Вторая — Порчей Глубин не заражаются случайно, и сказочка твоих… дружков о том, как ты просто слишком глубоко занырнул, не стоит выеденного яйца.

Унна замолчала, приоткрывая занавес и выглядывая за пределы комнаты. В полутьме, рассеиваемой лишь стоящей у кровати лампой, ничего не видать.

— А третья? — спрашиваю еле шевелящимися губами. Слова Унны о том, что мне не стоит выделяться, отчего-то вызвали в душе острое подозрение на её счёт. — Что третье?

— А третье, мальчик… — шепчет она. И в голосе слышна угроза. — Помни о принесённой тобой клятве. Особенно — сегодня вечером.

Сказав это, она резко встаёт и выходит из комнаты. Я пытаюсь собрать силы в кулак и вскочить с кровати. Догнать, остановить! Неужели, старуха знает, кто я и как я здесь оказался⁈

И где это вообще — здесь.

Сил не хватает. Я приподнимаюсь, опёршись на локти, но руки с болью подламываются, не выдержав веса тела. Заваливаюсь лицом вперёд, с грохотом рухнув с кровати на пол. Пол каменный, жёсткий, холодный.

Из разбитого носа течёт кровь, кулаки сжались до дрожи в пальцах. Ну почему я даже встать с кровати не могу⁈ Что такое случилось с этим Авием Эоланом?

То, с каким презрением Унна упомянула о его «друзьях», тоже не укрылось от моего внимания. Чую, здесь случилось что-то нехорошее.

Падение прочистило мозги. Слышу, как в комнату с испуганным возгласом влетает Камилла, чувствуя её тёплые руки, бережно поднимающие меня с пола. Отчётливо понимаю:

Мой договор с Конторой приведён в исполнение.

Я понятия не имею, что произошло, где я, кто все эти люди, через слово припоминающие «благую Систему» и богов, почему я так слаб и что такое Порча Глубин. Но я абсолютно точно не нахожусь в питерской подворотне, меня никто не считает Ярославом Румянцевым и выгляжу я совсем иначе, чем полчаса назад.

И при этом я жив и помню себя. А значит, Контора сдержала своё обещание. Теперь мне нужно, как и сказала эта старуха, не выделяться слишком сильно и понять, что происходит и как жить дальше.

— Что такое, Авий? — тем временем стояла надо мной испуганная… мама? Ну да, мама этого Авия Эолана. — Зачем ты пытался встать?

— Бабушка Унна… — отвечаю слабым голосом, уже уняв нахлынувшую было тревогу. — Мне… Мне нужно с ней ещё увидеться и поговорить. Когда мне станет лучше.

Камилла озадаченно качает головой.

— Раньше ты не проявлял к ней такого интереса, сын. — став вдруг очень строгой говорит она. — Да и уважения, честно говоря тоже. Так что, хоть госпожа Унна и выходила тебя, но это её работа, а не какое-то одолжение. Не думаю, что она захочет с тобой общаться.

Я возражаю:

— Мне нужно всего раз! — из головы никак не уходят слова о клятве. Я обязан расспросить её, хочет она того, или нет. Сама виновата — нечего было мне намекать и строить из себя невесть что.

Камилла вновь качает головой.

— Увы, Авий. Госпожа Унна и так задержалась на острове ради тебя. Теперь ей придётся плыть в сезон штормов, а ты сам знаешь, как это дорого и опасно. Уже через час её корабль отходит, так что она ушла собирать вещи.

Выходит, я на каком-то острове, сообщение с которым осуществляется по воде. Несмотря на продолжающийся шум в голове, сразу стараюсь подмечать столь важные детали.

— Но когда она вернётся — я смогу с ней увидеться?

— Если вернётся. — с акцентом на первое слово отвечает Камилла. — За всю мою жизнь она бывала здесь всего дважды. Такие выдающиеся целители, сын мой, нужны в любой точке мира. Если уж твой отец позволяет себе многомесячные плавания, чего говорить о той, кого Система направила на путь исцеления.

Говоря это, Камилла стирала кровь с моего лица и ополаскивала нос холодной водой из чаши, стоящей на столике рядом. При этом, хоть она и смотрела на меня хоть и с лёгким упрёком, но упрёк тонул в заботе и любви, светящихся в её глазах.

Но упоминание отца вогнало женщину в глубокую задумчивость. Похоже, отношения между ними не самые лучшие, что неудивительно, если он и правда не бывает дома месяцами.

Всё это я собираюсь фиксировать и запоминать. Ведь мне теперь с этим жить, как бы я здесь не оказался. Не знаю, что случилось с настоящим Авием Эоланом, но теперь, похоже, я за него.

Против воли меня передёргивает от одной мысли о том, что почувствует эта женщина, если узнает, что тело её любимого сына занял какой-то чужой взрослый мужик бог знает откуда.

Удивительно будет, если она вообще переживёт такие новости. Ведь это она для меня — чужая, а перед ней в постели её родной, чудом спасшийся, сын.

Будет лучше, если правда так и останется тайной. Один раз из-за своей излишней честности и прямоты, я уже разрушил жизнь себе и своим родителям. Мне этого хватило.

Пусть передо мной и чужая женщина, но она искренне любит своего сына и не сделала мне ничего дурного. А значит я — Авий Эолан, сын торговки и моряка.

Пусть будет так.

— Можно мне поесть… немного. — говорю, опустив взгляд.

— Конечно, Авий, сейчас-сейчас, я уже почти… Одну минутку!

Миг — и она выбегает из комнаты, откинув тяжёлый занавес, а я уже не в первый раз подмечаю странное. Разумеется, эти люди не произносили слов «пантеон», «час», «минута» в привычном смысле. Стоило мне напрячь мозги, как я понял, что только что Камилла сказала что-то вроде «несколько ударов сердца».

Но мой мозг сам переделал это в привычное «одну минуту», как до этого слово «ольяндраг» переделал в «пантеон», «дом всех богов».

Понятия не имею, что это за пантеон такой, куда мне нужно зачем-то попасть вечером. Но при мысли об этом сердце почему-то бьётся быстрее, а в душе возникает трепет предвкушения, какое-то детское ожидание чуда…

Стоит об этом плдумать, как память тут же подкидывает чуждые мне знания. Откуда-то всплывает образ приземистого каменного здания с широким куполом, колоннами у входа и чьей-то разукрашенной статуей перед ним. Голова болит всё сильнее, ощущаю невероятную важность этого места для… для меня.

Или для того мальчишки, которым я теперь являюсь. По идее ведь у меня теперь его мозги, а значит должна быть его память, а не моя собственная.

Может, потому голова так болит, что пытается совместить всё это так, чтоб я не помер? От этой мысли стало жутковато.

Надо бы осмотреться. Руки всё ещё болят после чрезмерного усилия, но я кое-как подтягиваюсь на подушках выше, переходя в полусидячее положение. Так-то лучше.

Комната небогатая, но просторная. Голые, хорошо выровненные стены из больших каменных плит. Непривычно. Помимо низкой кровати, пары небольших стульев и тёмного простого столика, в дальнем углу стоит довольно большой шкаф.

Точнее, простая многоуровневая полка, на которой аккуратно сложена одежда и небольшие грубые ящички. Там же — массивные тёмные часы, чьё тиканье, похоже, и стало первым, что я услышал в этом месте.

Всё это нехитрое убранство освещает неяркая лампа. Единственное окно завешено плотной чёрной шторой.

Вскоре вернулась Камилла, держа перед собой глиняную миску с чем-то очень ароматным. От этого запаха — мясного с пряностями, аппетитного, живот снова заурчал, и я рефлекторно потянул руки к тарелке.

Разумеется, не сумев их даже нормально приподнять. Проклятье! Нужно как можно быстрее избавиться от этой предательской слабости!

— Тише, сынок, тише. — поспешила «успокоить» меня… мама. Держа миску в одной руке, второй она достала из передника глиняную же плошку и принялась меня кормить.

Но, прежде чем дать волю измученному организму, я посмотрел ей в глаза и со всей требовательностью спросил:

— Ма… Мама. Когда я снова смогу двигаться? Не хочу лежать тут бревном!

— «Лежать бревном» — с тёплой улыбкой повторила она. — Никогда не слышала такой присказки. А двигаться… Ох, сын. Порча Глубин — это не шутки. Тут на всё воля Системы. Но что я точно скажу — так это то, что чем лучше ты будешь кушать и чем больше разминаться, тем быстрее это случится. Вот так. Так что ешь давай, не отлынивай!

Несмотря на её напускную строгость, на душе стало тепло от того, сколько заботы звучит в голосе этой женщины. Снова вспомнились мои собственные мама, отец… Отбросив лишние сантименты, я жадно принялся за еду.

Они хотели, чтобы я жил, чтоб справился с любыми ударами судьбы. Я жив — и пока справляюсь. Тот… то существо, которое я встретил в Конторе. Оно говорило, что я смогу вернуться домой своими силами, если пожелаю. Уверен, однажды я непременно пожелаю.

А те, по чьей вине погибли родители — жестоко пожалеют. Я ещё мало что понимаю, но отчего-то чувствую — сегодня я соприкоснулся с чем-то намного большим, чем любые миллиарды на счетах моих врагов.

* * *

Съев всё до последней капли и чувствуя, как по телу разливается приятное тепло, а с ним и живительная энергия, я попросил Камиллу отдохнуть. Ей сейчас это нужно чуть ли не больше чем мне.

Перед уходом она сняла с окна чёрную ткань. Комнату озарил тёплый свет дневного солнца.

— Набирайся сил, сынок. — негромко произнесла она. Но я без труда замечаю, что её ещё что-то тревожит. Легко догадаться, что именно.

— Мама. — я уже более твёрдым голосом окликаю её. — Сегодня вечером… Мне ведь куда-то нужно будет отправиться?

На её лице целая гамма эмоций. Уперев руки в бока, она строго произносит:

— Сын, не торопи события. Я знаю, как ты ждал дня совершеннолетия. Знаю, как тебе важно наконец получить божественный Дар и пробудить связь с благой Системой. И я придумаю, как доставить тебя в Пантеон. За работницами пошлю, в конце концов, пусть потрудятся. А ты отдыхай, набирайся сил и не забивай этим голову, понял? Вот и хорошо. Поспи, Авий. До вечера ещё есть время.

С этими словами Камилла ушла. А я, огорошенный её ответом, остался размышлять о том, что такое она имела ввиду. Какой ещё дар, какая связь… Я всё-таки попал к каким-то сектантам?

Я усмехнулся от того, как упорно мозг цепляется за привычные схемы. Сектанты… и это всё, что я могу придумать после всего, что пережил?

Мало ли я увидел за это утро такого, после чего можно уверовать и в богов, и в чертей, и во что угодно?

Вновь перед глазами встаёт картина: я смотрю со спины на собственное продырявленное тело, вместо стен вокруг космическая бездна, а тьму разгоняет сияние крылатого типа с мечом и нимбом…

На что же я такое подписался? Я, конечно, за жизнь прочёл немало фантастики — кто ж её не читал! — но никогда даже в мечтах не допускал, что бывает… вот так.

От размышлений меня отвлекли подозрительные звуки со стороны окна. Будто кто-то там перешёптывается.

А потом солнечный свет закрыла собой тощая тень — и на подоконнике, согнувшись едва ли не вдвое, расселся какой-то парень с сальными спутанными патлами и невероятно наглой рожей.

— Ого, внатуре очухался! Везунчик ты. — заметно шепелявя цедит он. — Ну здарова… водолаз!

Он довольно усмехается, а кто-то ещё там, под окном, и вовсе ржёт в голос. Не нравится мне всё это.

Не только потому что я видел подобные наглые морды и в прошлой жизни, но и потому что память Авия подкидывает мне это чувство.

Что-то тёмное и злое.

— Вижу, врубаешься, что по чём. — усмехается он, а затем ловео перебирается через окно, целиком оказываясь в моей комнате. Конечно же, приглашения спрашивать и не думает.

— Кто ты и что тебе надо? — тихо вопрошаю я, решив пока поиграть совсем уж в дурачка. — Ты… кто-то из моих знакомых?

Ну а что, Унна ведь говорила, что с пережившими смерть всякое бывает, тут не угадаешь.

Так что почему бы мне не «потерять память», пока не разберусь, кто есть кто.

Судя по роже, мой ответ ему по душе. Подойдя к постели, незнакомец угрожающе нависает надо мной и заглядывает в глаза немигающим взглядом.

Тут он просчитался. За последние месяцы мне вот так, с явной угрозой, смотрели в глаза самые разные люди. В том числе такие, в сравнении с которыми этот тип — просто дворовая шавка.

— Чё-то взгляд у тебя больно дерзкий. — презрительно цедит он. — Так на друзей не смотрят. Понял меня⁈

Его ладонь нацеливается на меня. Предплечье мгновенно покрывается мерцающими узорами, а я чувствую, что не могу дышать.

Горло словно сдавили невидимые тиски. Но опускать взгляд я даже не думаю.