Обернувшись, Мамаев протянул мне свой планшет, а я невольно задумался. Сам, когда садился за штурвал, прикинул корректировку буквально на ходу. На земле сообщили направление ветра и его скорость, на карте достаточно было прикинуть угол — и вот у меня уже было все, что нужно для формулы угла сноса.

Считал его еще с дедом, когда совсем маленьким летал с ним вместе. Это же самая обычная теорема синусов, которую в мое время учили уже в седьмом классе. Скорость ветра — 8 метров в секунду. Делим на скорость самолета: крейсерская примерно 90 километров в час, то есть 25 метров в секунду. Дальше нужно учесть угол сноса и тут можно считать точно, а можно на глаз. Как меня учили: 90 градусов — бери максимум, 60 — считай восемьдесят процентов от него, 30 — половина. В нашем случае ветер бил наискосок, так что я взял второе значение — получилось 16 градусов сноса. Ровно их я и заложил в корректировку курса, которая так заинтересовала Мамаева.

Стараясь не сильно отвлекаться от РУСа, я набросал ему формулу, краткие пояснения, и, кажется, мой пассажир пропал. В смысле погрузился в какие-то собственные расчеты, проверяя мои выкладки. Ну да больше не мешался и ладно. А я снова сосредоточился на полете. Давно позади остался Волковыск, еще пятьдесят километров мы пролетели до Немана, срезав мимо железной дороги, но и без этого выйдя в точно намеченную точку. Хорошее начало, надеюсь, и дальше будет так же. А то больше таких крупных ориентиров уже не найти, и мне придется полагаться только на свое мастерство и самую ветреную из богинь.

— Пока везет, — шептал я, иногда косясь на все еще высокие облака.

* * *

Искандер Камилевич Мамаев закончил курсы подготовки наблюдателей при Ковенском крепостном авиаотряде. Вообще, он мечтал поступить в Офицерскую воздухоплавательную школу в Гатчине, которой руководил сам Кованько, но… Сейчас они набирали в основном только пилотов, а офицеры-наблюдатели — их не хватало и в обычной армии.

Как не раз объясняли Мамаеву инструкторы, именно летнаб — это сердце и мозг разведывательной операции. А пилот — он хоть и рисковый человек, освоивший опасную профессию, но все-таки обычный водитель. Это трепетным барышням кружит голову новый воздушный океан, а Мамаев смотрел на работу авиаторов трезво, по-мужски.

Поэтому, пусть ему нравилось слушать рассказы зауряд-прапорщика Микаелянца, служившего с Кованько в Маньчжурии, пусть его заряжал энтузиазм корнета Маркова, но он никогда не забывал, что стоит выше, чем они. Улыбался, делал вид, что ценит и уважает, но не забывал. А потом его отправили в полет с новеньким.

Из-за жандарма, почему-то закусившего удила в плевом деле, пришлось ставить на вылет охотника Крылова. Уже старого тридцатипятилетного рядового, чей возраст и звание в сумме говорили либо об ужасных проблемах с дисциплиной, либо о не менее отвратительной подготовке. Мамаев постарался выкинуть это из головы: все-таки из-за приезда государя уже ничего не изменить, но… Стоило им взлететь, как этот пожилой новичок начал уходить с курса.

Мамаев не стал рубить с плеча, даже дал Крылову несколько минут выправить ситуацию самому, но… Тот просто ничего не замечал. Пришлось вмешаться, и новенький вместо того, чтобы быстро признать ошибку, начал с ним спорить. С офицером! Еще и как глупо. Пытаться убедить его, что он, настоящий летнаб, не учел снос самолета от ветра. На земле подобное нарушение дисциплины можно было бы моментально пресечь, но в воздухе…

Мамаев взял себя в руки, а потом поступил так, как не раз делали его учителя. Сунул новенькому в руки планшет и попросил описать, что именно он имеет в виду. На самом деле очень элегантное решение.

Вариант первый: человек пытается что-то изобразить, но, как однажды сказал Тютчев, мысль изреченная есть ложь. В написанном очень легко увидеть ошибку. Или вариант второй: у дерзкого новенького даже выразить свои мысли не получается. В любом случае Мамаев рассчитывал, что эта неудача поможет ему подавить бунт, и даже мысленно начал прикидывать, что напишет в рапорте, чтобы навсегда выкинуть такого неуча из авиации, но… Тот вернул ему планшет буквально через минуту.

И там не было кривых букв или иных неумелых попыток изобразить оправдание. Нет, вместо этого был рисунок самолета, векторы полета, ветра и формула. Мамаев никогда не видел, чтобы кто-то использовал что-то подобное для авиации, но в то же время… Как образованный человек он сразу узнал выражение теоремы синусов треугольников. И она была тут на удивление уместна.

Естественно, он и другие пилоты с наблюдателями всегда учитывали влияние ветра — кто бы не стал. Но новенький предлагал делать это не на глаз, не закладывать всегда максимум, а использовать тригонометрию Эйлера. Синус для основных углов, простейшие корректировки, и точность навигации вырастала почти на пятьдесят процентов.

Невероятно! Мамаев пересчитывал приведенные цифры раз за разом, он пытался положить на формулу любые другие значения, ему почему-то очень хотелось найти ошибку в этих расчетах, но ее не было. Все работало. В теории — он проверил десятки раз, на практике — они точно, словно по линейке, вышли сначала к железной дороге, а потом и к Неману.

Что еще удивительнее, рассчитав более точный маршрут, новенький обошел несколько промежуточных точек, которые обычно использовались для корректировки полета. Раньше без них было никак. А с этими формулами — они на самом деле были не нужны.

— Вот же черт! — неожиданно выругался Мамаев, осознав еще кое-что очень важное.

— Что такое? — сумел расслышать его голос новенький.

— Мы летим там, где обычно никто не летает! — Мамаев кричал и продолжал поражаться своему открытию. — Понимаете? Германцы ведь не дураки, они держат наблюдателей возле ориентиров, мимо которых авиации обычно ну никак не пробраться. А мы срезаем углы и обходим их!

— Думаете, нас могли до сих пор не заметить? — новенький точно не все разобрал, но общий смысл уловил.

Ответа у Мамаева не было, но пока все на самом деле выходило уж очень удачно. Облака продолжали висеть довольно высоко, так что они пересекли линию фронта на приличной высоте. Еще и грязно-серый цвет не до конца отмытого «Ньюпора» делал его совершенно незаметным на фоне такого же неба.

Вот их и пропустили, они углубились в тыл и… Ничего не обнаружили. С одной стороны, хорошая новость: значит, именно в этом секторе у наступающей 10-й армии Эйхгорна не было подкреплений. С другой, они могли идти чуть дальше. Не самый полезный исход разведки, который почти ничего не давал ставке. А если еще и хотя бы один аэроплан, проверяющий соседние участки фронта, не вернется, то весь этот вылет будет и вовсе бесполезным.

Мамаев бросил взгляд на часы. Они должны были долететь до этой точки за два часа: ровно на столько хватало половины запаса топлива и масла. Остальное было на обратный путь, с учетом уменьшающегося каждую минуту веса самолета даже немного с запасом. Так все было рассчитано, однако из-за неожиданной точности навигации новенького у них было в запасе еще двадцать минут.

Их бы никто не осудил, если бы они все равно развернулись. Более того, они должны были это сделать, точно следуя отданному приказу. Вот только…

— Пролетим еще немного? Сможем? — Мамаев развернулся и прокричал, чтобы сидящий сзади пилот его точно услышал.

— Сможем! — новенький не сомневался ни мгновения.

* * *

Лечу, мерзну. Гусиный жир — вещь. Кожаная куртка тоже. Байкеры, наверно, тоже в коже катаются не только ради понтов, но и ради тепла? С ним же еще и мозги лучше работают. Вон, про углы и синусы вспомнил, маршрут по-взрослому построил, время сэкономил. И начальство, как это обычно бывает, предложило поработать немного больше.

Впрочем, сейчас я совсем не против. Летим же!

Мы наматывали все новые и новые километры на запад. Проверили несколько второстепенных дорог в сторону Тильзита, откуда, прямо из Восточной Пруссии, и снабжалась армия Эйхгорна. Заметили несколько обозов, но и все, никакого перемещения войск. Двадцать лишних минут, что я обещал Мамаеву, подходили к концу.

— Пора назад, — сказал я и, не дожидаясь ответа, начал разворот по широкой дуге. Последний шанс что-то заметить.

Впереди мелькнула гладкая стальная лента. Кажется, я опять долетел до Немана. Я вспомнил карту Мамаева: значит, до Восточной Пруссии уже меньше ста километров. Всего час полета, чтобы точно узнать, что они планируют, но тогда у нас просто не будет топлива, чтобы вернуться. Может, к следующему разу и получится что-то придумать, но сейчас — только назад.

Я закончил разворот, лег на обратный курс, и прошла всего пара минут, а уже стало понятно, что это очень разумное решение. Солнце прошло зенит и медленно начало опускаться. Как будто почти ничего и не изменилось, но ветер стал сильнее и что гораздо хуже — вниз полезли облака. Вот еще одна причина, почему разведка летает обычно по утрам. Не только чтобы подсмотреть планы врага на день, но и из-за погоды. До обеда она обычно становится лучше, а во второй половине дня — только хуже.

Еще полчаса, и милые белые барашки, которые совсем недавно парили где-то там в вышине, превратились в сплошную слоисто-кучевую облачность. Серая пелена, которая заставила нас опуститься сначала до восьмисот, а потом и шестисот метров. Где-то вдали еще и гром грохотнул, самолет начало потряхивать, и пришлось приложить всю силу воли, чтобы расслабиться и не вцепляться в РУС до онемевших пальцев.

— Шестьсот метров — это еще ничего, — утешал я себя. — Вот если метров до двухсот прижмет, да под боковым ветром от реки — тогда будет непросто. А так… Фигня.

Я погрозил кулаком небесам, и те не оставили подобную дерзость безнаказанной. Облака пошли еще ниже, а потом я увидел то, от чего у меня чуть челюсть не отвалилась. Серьезно, вот летим мы с Мамаевым одни, и на целые километры вокруг ни души, а потом буквально в сотне метров впереди из облаков опускается корзина. Да, самая обычная корзина! Из облака, деревянная, на цепях! А в той корзине торчит пристегнутый ремнем к ее краю германский офицер с биноклем в руках.

— Крылов! Крылов! — мой летнаб замахал руками и даже фамилию мою вспомнил. Тоже увидел. — Что это?

— Дирижабль. Это самый обычный дирижабль, — просто ответил я.

Через серые облака как раз начал проступать огромный силуэт. Словно кит, которого заметили у поверхности с палубы крошечной шлюпки. Правильно Орлов сказал: какой же он невероятный! Сто пятьдесят метров — из самолета это казалось еще больше. Дирижабль в отличие от нас летел прямо в облаках, а спущенная вниз корзина с наблюдателем помогала ориентироваться в пространстве. Точно! Это не кит, это небесная подводная лодка с перископом!

Мы летели вместе несколько минут, а потом дирижабль втянул в себя своего наблюдателя и исчез где-то в вышине.

— И что это было? — в паузе между раскатами далекого грома до меня долетел голос Мамаева.

— Немцы ищут способ незаметно подбираться к нашим городам.

— И, кажется, нашли, — в голосе летнаба мелькнула непонятная тоска. Словно он завидовал.

— Может быть, но… — я не удержался. — Был бы у нас пулемет, и мы бы этому киту показали!

— А ведь и правда, — Мамаев немного оживился. — Теперь нам точно будет о чем доложить ставке. Там должны знать о подобном оружии.

На мгновение наше настроение скакнуло вверх, а потом облака снова пошли вниз. Кажется, до земли осталось метров триста. Еще и ветер, турбулентность — самолет закачало, затрясло. И если бы я сам не проверял на прочность крепление каждого троса, каждой нервюры — возможно, уже начал бы нервничать. А так — вытянем! Я взял севернее, чтобы ветер бил не совсем уж в бок, и стало чуть легче. Теперь хоть иногда успевал головой крутить: все же на такой высоте главная опасность — налететь на какую-нибудь возвышенность с деревьями или церквушку.

— Я слышал! — снова закричал Мамаев.

— Что слышали? — я закрутил головой.

— Я слышал, что в такую погоду последний шанс — забраться выше облаков. Поднимемся, и там уже никакой бури нет. Только тишь да гладь. В газетах писали, что француз Ролан Гаррос однажды так спасся и от погоды, и от пятерки немцев.

— Врут газеты…

С одной стороны, Мамаев прав, и над облаками на самом деле тихо, вот только не на «Ньюпоре» туда карабкаться. Подобные слоисто-кучевые облака обычно стоят до двух-четырех километров. То есть нам бы пришлось подниматься минимум на полтора километра, а то и в два раза больше. В полной темноте, без приборов. А в облаках еще и турбулентность: постоянные потоки то вверх, то вниз, со скоростью от 5 до 10 метров в секунду. Нет, вот это мы точно не вытянем.

— Поле! Дорога! Может быть, сядем переждем? — у Мамаева появилась новая идея.

Под нами действительно мелькнули чья-то обработанная пашня и даже на вид широкая дорога справа от нее. В это время самолеты часто садятся в чистом поле, с их небольшим весом и посадочной скоростью подготовленная полоса не так критична, но… Не при таком ветре! Здесь малый вес может сыграть уже против нас, особенно учитывая узость колесной базы. Малейший рывок в момент касания, и самолет развернет. А это — сложенные шасси, оторванные крылья, вылетевший «Гном» и… Два трупа внутри.

— Сейчас наш лучший шанс выжить — это лететь! — прокричал я, продолжая сжимать штурвал.

И вот нас поболтало еще минут двадцать, а потом что-то изменилось. То ли мы обогнали грозовой фронт, то ли нам просто улыбнулась удача, но облака стали подниматься. Мы тут же пошли вверх вслед за ними, и скоро пропала болтанка. Еще пять минут, и даже двигатель как будто успокоился и застучал ровно.

— Справились! — Мамаев поспешил порадоваться и…

Накаркал. Мы были еще не так далеко от земли. Метров пятьсот-шестьсот, не больше. И после очередного холма вылетели прямо на остановившийся на стоянку немецкий полк. Они не ждали нашего появления, наша высота уже не давала стрелять прицельно, но… Они все равно стреляли, и пули летели совсем близко, а потом даже сквозь грохот грома, винтовок и «Гнома» я услышал еле различимое бульканье. Да что ж за невезение!

Взгляд тут же скользнул к трубке, через которую можно было увидеть уровень топлива. И он начал падать! Эти немецкие козлы опять прострелили мне топливный бак, и в отличие от «Цессны» на «Ньюпоре» не было запаски, не было возможности перекрыть протечку. Единственное, что мне оставалось, это делать выбор. Тянуть как можно дальше в надежде на чудо или же пытаться сесть как можно быстрее, чинить бак и снова в небо.

Впрочем, разве тут есть над чем думать? Впереди как раз показалось очередное поле, и я направил «Десятку» вниз. И ведь сам же недавно думал, что это глупость, но… Выбора-то теперь нет. Да и ветер явно стал слабее. Внизу мелькнуло одно поле, другое, над третьим я развернулся, наконец-то найдя грунтовку, над которой можно было выйти прямо против ветра. Выправить полет, сбавить скорость. Сверху я приметил еще и несколько ориентиров.

Первый — одинокая березка. Зажать кнопку прерывателя, отключая зажигание, больше скорость мне не нужна. Еще одна — теперь задираю нос, чтобы «Ньюпор» смог опуститься разом на три точки. Два колеса и свой задний штырь. Увы, из-за конструкции самолета последние секунды его можно вести только вслепую. Справа и слева замелькала земля, и… Касание. Колеса приняли на себя вес самолета все-таки чуть раньше штыря, что-то хрустнуло. А ведь если бы у нас не было предкрылков, я бы не смог так сильно замедлиться, и… Точно бы сломались!

А так запрыгали, затрещали, но выдержали. «Ньюпор» пробежал метров пятьдесят и под конец, когда крылья его уже совсем не держали, все-таки влетел в какую-то яму.

— И ведь почти встали! — выругался я, когда сразу обе колесные стойки треснули и мы закопались носом в землю.

Зато живы! Я отстегнулся, покачнувшись, поднялся на ноги и огляделся. И самолет почти жив! Повезло, что стойки сломались вместе. Упала бы одна, сломали крыло. А так из серьезного пострадал только винт, а в ремкоплекте, который упаковывали Марков с Лукьяновым, точно была запасная лопасть.

— Иван Андреевич, — со своего места поднялся и Мамаев. — Спасибо, что спасли наши жизни.

— Пожалуйста, — я оценил, что летнаб говорил искренне.

— Сейчас попробую сориентироваться по картам, куда нам нужно идти, чтобы добраться до своих. Сейчас только пять минут, а то меня тошнит…

— Попейте, — я, наконец, добрался до ремкомплекта и кинул подпоручику лежащую сверху флягу.

Сам же закопался внутри. Так, лопасть — есть. Можно было бы выдохнуть, если бы это была наша единственная проблема. Ну где же оно⁈ Я копался, копался, и наконец взгляд зацепился за бумажный кулек. Вот! Ухватил, выскочил наружу, подбежал к баку, из которого уже успела натечь небольшая лужа, оглядел дырку. От винтовки — выглядит не так уж и серьезно, но… С ней нам точно не долететь. К счастью, решение известно.

Дед рассказывал, что ему лично доводилось так спасать самолеты, и вот — теперь моя очередь использовать чудо средство. Простой кусок хозяйственного мыла, которое чудесно разбухает при контакте с бензином. Забить в дырку, сверху промасленная тряпка и два витка проволоки, чтобы держало покрепче.

— И что, это поможет нам вернуться домой? — Мамаев смотрел на мои манипуляции одновременно с сомнением и какой-то детской верой.

— До дома бензина не хватит, — я покачал головой. — Тем более нас на север сносило во время грозы. Но, чтобы перелететь линию фронта — вполне. А там снова сядем уже у своих, попросим бензина, и вот тогда точно вернемся.

Я старался придать своему голосу уверенность, которой на самом деле не чувствовал.