Азефа, как уже сказано, искали – точнее, делали вид, что ищут.

Делали вид эсеры.

Время от времени они получали от «старых партийных людей» или от немецких социал-демократов более или менее точные указания. Они шли по следу, но как-то фатально не доходили до цели – хотя шли, надо заметить, в совершенно правильном направлении. Осенью 1910 Аргунов увидел человека, похожего на Азефа, в вагоне-ресторане поезда Берлин-Париж. «Азеф» тут же вышел из ресторана, революционер пустился искать его по всему поезду, но не нашел. Год спустя Аргунов же отправился в германскую столицу, где Азефа совершенно точно видели. Якобы бывший глава БО отдыхал в санатории за городом под таким-то именем. Но оказалось, что это честный немец, только смутно напоминающий Азефа с лица.

И слава Богу! С найденным Азефом эсерам пришлось бы что-то делать – скорее всего, убивать его, усложняя себе эмигрантскую жизнь.

Что касается писем Азефа к бывшей жене, в том числе того, в котором провокатор заявляет о своей готовности явиться на суд – эсеры как будто не обращали на них внимания. Хотя Любовь Григорьевна вне всякого сомения уж это последнее письмо довела до сведения ЦК.

Делала вид полиция.

2 июня 1910 г. вице-директор Дерапртамента полиции С. Виссарионов разослал начальникам губернских жандармских управлений и охранных отделений такую телеграмму:

Департамент полиции, препровождая при сем фотографическую карточку известного Евно Азефа, предлагает Вам установить самое тщательное наблюдение в местности, вверенной вашему надзору за появлением названного лица, в случае обнаружения его взять его в неотступное наблюдение и телеграфировать департаменту для получения дальнейших распоряжений[332].

К этому времени полицейские и административные деятели хотя бы друг перед другом перестали притворяться, что верят официальной версии. В 1910 году были напечатаны воспоминания Савинкова, где террористические подвиги Азефа были расписаны с подробностями, которые трудно было выдумать. В этом же году Ратаев написал «для служебного пользования», в форме личного дружеского письма к новому (с марта 1909) директору ДП Нилу Петровичу Зуеву свои воспоминания под недвусмысленным названием «История предательства Евно Азефа». Но живой и разговорчивый Азеф был, скорее всего, никому не нужен. Если «правая рука» охранки в самом деле выправила паспорт на имя Александра Неймайера, «левая рука» об этом не знала.

Исчезновение Азефа более или менее устраивало всех. Был лишь один человек, который был недоволен таким исходом. Это был Владимир Львович Бурцев.

Если прежде он апеллировал к революционерам, то теперь он обращался и к людям противоположного лагеря.

Он писал письмо за письмом. Он призывал Николая II и Столыпина найти и наказать Азефа, а оппозиционных думских депутатов – добиваться отставки Столыпина, лгавшего в ответ на «азефовский» запрос. Он объяснял великой княгине Елизавете Федоровне, что именно Азеф – убийца ее мужа. Он пытался действовать через близкого к царской семье публициста Владимира Мещерского и через великого князя Николая Михайловича (обращаясь к нему как к коллеге-историку).

Иногда он сообщал действительно важную информацию. Например, ему в руки попалось вот такое письмо в правление страхового общества «Россия»:

«Посылаю вам чек на 277 руб. 40 коп. и прошу эту сумму зачислить в уплату страховой премии по моему, Е. Ф. Азефа, заключенному у вас от 1 июня 1901 г. спешному страховому полису на сумму 6 тыс. рублей сроком на 20 лет. Находясь в данный момент в разъездах, не имею при себе полиса и не указываю поэтому его номера. Премия составляет в год 272 рубля. Посылаю вам несколько больше в счет оплаты пени за два месяца опоздания взноса, срок которого 1 июня… Квитанцию, и письмо, и остаток прошу выслать моему приятелю по адресу: Германия, Hen. J. Liptscenko; господин Липченко передаст мне ваше письмо»[333].

Это была, видимо, та самая страховка, которую Азеф хотел подарить детям. Письмо Азеф послал Маклакову. Через Думу о нем узнала полиция и затеяла розыски этого Липченко. Выяснилось, что на эту фамилию был выписал один из паспортов, посланных Герасимовым Азефу в 1909 году, и что человека этого, Якова Липченко, одновременно разыскивает частный сыщик Гутман (по заданию эсеров?). На этом розыск остановился. Можно было бы сказать, что он остался без последствий, если бы не…

В одном из классических произведений русской литературы начала XX века – в романе Андрея Белого «Петербург» (1913) – выведен провокатор Липпанченко. Сам Андрей Белый позднее утверждал, что это имя пришло ему в голову по чисто фонетической прихоти, и он понятия не имел о том, что «в то самое время» Азеф пользовался, среди других, псевдонимом «Липченко» – «когда много лет спустя я это узнал, изумлению моему не было пределов». Возможны ли такие совпадения? Оставим вопрос открытым. Но несомненно, что письмо Бурцева к Маклакову не было секретным документом. Разговоры, в которых в связи делом Азефа фигурировала фамилия «Липченко», ходили, и вполне могли отпечататься – пусть даже неосознанно – во впечатлительном сознании писателя.

В августе 1912 года Бурцев получил письмо из немецкого курорта Ньюгейма от одного из читателей своего журнала. Сообщалось, что в одном из отелей этого города отдыхал человек, похожий на Азефа. Бурцев решил отправиться в Ньюгейм.[334]

Он уже понимал, что никто, кроме него, в сущности, не собирается доводить дело Азефа до какого-то логического конца. А он? Он мог требовать от революционеров или от российских властей, чтобы они нашли и судили Азефа, но сам он не был судьей. Как «Шерлок Холмс» он уже сделал свою работу. Теперь Азеф интересовал его как историка.

Это прекрасно понимали эсеры, к которым Бурцев, не имевший средств на поездку, обратился за помощью. Переговоры велись через Н. И. Ракитникова. Партия отказала: эсеры заявили, что «не могут помогать никому, кто хочет завязать каие-либо сношения с Азефом. Относительно Азефа есть одно определенное решение: убить его».

Не дав денег, эсеры попросили у Бурцева адрес Азефа. Он показал Ракитникову письмо из Ньюгейма. «Вы действуйте, как хотите, я буду действовать, как сочту нужным». Опасался ли Бурцев, что эсеры убьют Азефа прежде, чем он успеет с ним поговорить? Вряд ли. Он не переоценивал сыщицкие способности бывших однопартийцев Азефа… как и их желание устраивать мокрое дело посреди Европы. В самом деле: Ракитников отправил в Германию своих людей, дав им адрес отеля, где жил информатор (но не его имя!) – но не того, где жил Азеф. Убийцы потыкались туда-сюда, ничего не нашли и вернулись в Париж. Что, видимо, и планировалось.

А Бурцев так и не смог выехать по безденежью.

И тогда он решился на довольно необычный поступок. Он написал на адрес отеля на названное ему имя письмо. Он предполагал, что Азеф, если это Азеф, оставил в отеле свой постоянный адрес, и письма на него пересылают.

Е. Ф-у Азеф.

Нам необходимо видеться с Вами и переговорить о вопросах чрезвыйчайной важности. Разумеется, не может быть никакой мысли о «засаде» с моей стороны. Если Вы читали мое «Будущее», то Вы знаете, что переговоры с Вами для меня важнее всех засад, так как они прольют свет на важнейшие исторические вопросы – пока не поздно. Вот Вам доказательство: я пишу Вам прямо на Ваш адрес, в то время как я в настоящее время имею (и впредь буду иметь) полные сведения о Вас и мог бы их использовать иначе. Если Вы не откликнетесь, и я не буду, таким образом, иметь возможности говорить с Вами, то я перенесу все сведения в печать и в то же время отдам их партии эсеров…[335]

Бурцев предложил на выбор места для встречи: Париж, Нанси, Бельгия, «в крайнем случае» Франкфурт-на-Майне. «Одно еще раз повторяю: ответ должен быть немедленным, или наши переговоры запоздают и не будут никогда возможны впредь»[336].

Сначала – о дальнейших действиях Азефа. Потом можем подумать об их мотивах.

Его ответ был стремителен.

Предложение Ваше принято. Оно совпадает с моим давнишним желанием установить истину в моем деле. Я раз писал жене об этом моем желании, но я не получил ответа. (Бурцев знал об этом – В. Ш.)… Свидание назначаю во Франкфурте-на-Майне. Мне, для моих личных дел, до свидания нужна неделя времени. Разумеется, и я Вам никакой «засады» не устраиваю. Вы пишете, что имеете и впредь будете иметь обо мне полные сведения – так Вам вероятно известно, что я ни в каких сношениях с департаментом с 1909 не состою; в газетах мне приходилось, с Ваших слов, обратное читать…[337]

За неделю он действительно привел свои дела в порядок. Продал квартиру, Хедди отослал к матери. Завещал ей свои ценные бумаги. Застраховал на 50 тысяч франков (в пользу сыновей) свою жизнь.

15 августа в час дня он назначил встречу Бурцеву во Франкфурте, в кафе «Бристоль».

Бурцев оставил в Париже запечатанный пакет. В нем были письма от Азефа и записка, объясняющая, куда и зачем он едет. Вскрыть пакет он завещал в случае своей гибели или исчезновения.

Все это в самом деле напоминало свидание Холмса с Мориарти.

И вот…

…Я стал искать глазами того, на свидание с кем я пришел. И вот в глубине зала, около одного столика, поднялась грузная фигура. Я не мог сразу не узнать Азефа. Да, это был он. Пробираясь между столиками, я шел прямо к нему.

Азеф обеими руками опирался о стол. Он как будто полустоял и от этого казался еще толще. Глаза исподлобья, испуганные, блуждающие – весь вид его был встревоженный, голову он несколько опустил. Он, очевидно, допускал возможность с моей стороны каких-то нападений.

А дальше… Дальше Бурцев подал Азефу руку, чего последний явно не ожидал. «Затем мы стали совершенно мирно беседовать».

В мирных беседах Азеф и его разоблачитель провели – в три приема – 10–12 часов. Говорил в основном Азеф. Излагал свою версию событий – человеку, от которого бессмысленно было бы скрывать главное в своей жизни. Если бы в то время уже существовали портативные звукозаписывающие устройства, у нас были бы мемуары Азефа. Увы, их нет.

Что Бурцев узнал от Азефа? Вероятно, именно после этих разговоров он отказался от версии о причастности Рачковского к убийству Плеве. Зато он узнал подробности «контракта» Азефа с Герасимовым. Узнал, как и кого выдал Азеф в 1907–1908 годы и что утаил от охранки. Об этом провокатору говорить было неприятно. Если чего-то он стыдился, то именно этого периода своей деятельности. Он утверждал, что «случайно упомянул имя Распутиной» в разговоре с Герасимовым. Едва ли это было так.

В промежутках «Холмс» и «Мориарти» гуляли по городу, обедали вместе… Оказалось, между прочим, что Азеф вегетарианец.

Эти разговоры должны были стать подготовкой к суду над Азефом в Париже. Азеф говорил, что готов к смерти, но «не хочет умереть, не рассказавши правды». Не передавши правды о себе сыновьям. Он надеялся, что вся правда о нем заставит их «хоть немножко иначе посмотреть на отца».

Бурцев был убежден, что суд состоится.

Переписка между ним и Азефом продолжалась.

Азеф изложил условия суда. Они были такими же, как в письме 1910 года. Он просил о присуствии на суде Любови Григорьевны, но не настаивал на этом. Просил об участии (возможно, в качестве одного из судей) Бурцева.

Я совершенно подчиняюсь решению, которое вынесет суд, вплоть до смертной казни. В этом случае я ставлю следующее условие:

Суд должен свой приговор объявить, и я его приведу в исполнение сам в 24 часа – время, которое мне нужно для предсмертных писем, и, может быть, Л. Гр. мне даст свидание с моми детьми. Само собой разумеется, эти 24 часа меня держат арестованным…

Протоколы суда, в случае смертного приговора, должны быть напечатаны немедленно за подписью всех судей и В. Л. Бурцева. В случае другого приговора по обоюдному согласию печатаются или не печатаются приговоры…[338]

Какова была реакция эсеров?

Едва ли Любовь Григорьевна пошла бы на суд над бывшим мужем и тем более предоставила бы ему свидание с детьми. «Он для меня и для моих детей мертв», – сказала она Бурцеву. Так ей было, конечно, проще. Вскоре она уехала в Америку.

Впрочем, и суда никакого состояться не могло. То есть старые товарищи, «бывшие товарищи», к которым Азеф апеллировал, Савинков и Чернов – они этого суда хотели. Для них это была последняя возможность разобраться со своей оскверненной и обесчещенной молодостью. Но в партии они уже были никем (им еще довелось пережить свой короткий звездный час в дни Февральской революции, но это было потом). Новые лидеры, Фондаминский[339] и другие, меньше всего хотели вспоминать про Азефа. Теоретически его полагалось убить без суда и следствия. Но попробуй убей без суда человека, который суда требует и готов принять смертный приговор!

Азеф дал своим потенциальным судьям три месяца, до 3 декабря 1912 года. «Если до этого времени решение вопроса о суде не будет опубликовано, я не считаю себя обязанным своим теперешним предложением».

Опубликовано не было.

Ни один из биографов Азефа (Никольский, Алданов, Прайсман) не допускает его, в этой истории, искренность. В общем и целом они одинаково представляют себе Азефов план: потребовать суда, чтобы исключить бессудное убийство… Так все и получилось. Эсеры повели себя именно так, как рассчитывал их бывший товарищ.

Даже если так, это был поступок смелого человека. Смелого игрока. Смелого негодяя. Не бежать от опасности в «Новую Зеландию», а пойти ей навстречу. Ведь эсеры могли согласиться на суд. И трудно себе представить, какая демагогия могла бы защитить Азефа от принудительного самоубийства, от, так сказать, «шелкового шнурка».

Но, может быть, Азеф, чем черт не шутит, и впрямь в какой-то момент захотел закончить свою путаную и подлую жизнь честной и красивой смертью? Ради сыновей?

Это желание было бы еще острее, если бы он знал, как немного лет ему осталось и какие это будут грустные годы.