Имеется немного явных примеров, когда инициаторы дуэли ставили перед собой задачу не защитить свою честь, как того требовали дуэльный кодекс и традиция, но создать предельную ситуацию, ставящую человека лицом к лицу со смертью без всяких на то бытовых причин.

Приведем два классических примера подобных ситуаций.

Героем одной из них был Михаил Сергеевич Лунин, являвший собой идеальный образец «идейного бретера», выработавшийся в декабристской среде и столь близкий Пушкину.

Рассказы современников о легендарной дуэли декабриста Михаила Лунина и Алексея Орлова не дают точной датировки, но это и не важно. Она могла произойти в канун 1812 года. Два из трех источников, сообщающих обстоятельства дуэли, утверждают, что ни малейшего формального повода для поединка не было, а Лунин спровоцировал его вопреки всем дуэльным правилам. И даже если принять вариант Дмитрия Завалишина, то и тогда законного повода для смертельной дуэли отнюдь не было. К тому же сведения Завалишина были явно получены из третьих рук. Алексей Свистунов же сам был офицером лейб-гвардии Кавалергардского полка и, соответственно, мог слышать рассказы о похождениях Лунина от его старожилов. Лунин во время пребывания в Чите и на поселении, до ссылки в Акатуйский рудник, вряд ли сам рассказывал историю дуэли, иначе до нас дошла бы его авторская версия – без вариантов. Свистунов рассказывал:

«Офицеры Кавалергардского и Конногвардейского полков по какому-то случаю обедали за общим столом. Кто-то из молодежи заметил шуткой Михаилу Сергеевичу, что А〈лексей〉 Ф〈едорович〉 Орлов ни с кем еще не дрался на дуэли. Лунин тотчас же предложил Орлову доставить ему случай испытать новое для него ощущение. А〈лексей〉 Ф〈едорович〉 Орлов был в числе молодых офицеров, отличавшихся степенным поведением, и дорожил мнением о нем начальства, но от вызова, хотя и шутливой формой прикрытого, нельзя было отказаться».

Однако в рассказе Завалишина все выглядело несколько по-иному:

«Однажды при одном политическом разговоре в довольно многочисленном обществе Лунин услыхал, что Орлов, высказав свое мнение, прибавил, что всякий честный человек не может и думать иначе. Услышав подобное выражение, Лунин, хотя разговор шел не с ним, а с другим, сказал Орлову: „Послушай, однако же, А〈лексей〉 Ф〈едорович〉! Ты, конечно, обмолвился, употребляя такое резкое выражение; советую тебе взять его назад; скажу тебе, что можно быть вполне честным человеком и, однако, иметь совершенно иное мнение. Я даже знаю сам много честных людей, которых мнение никак не согласно с твоим. Желаю думать, что ты просто увлекся горячностью спора“. – „Что же ты меня, провокируешь, что ли?“ – сказал Орлов… – „Я не бретер и не ищу никого провокировать, – отвечал Лунин, – но если ты мои слова принимаешь за вызов, я не отказываюсь от него, если ты не откажешься от твоих слов!“ Следствием этого и была дуэль».

Но если повод вызова представлен был современниками по-разному, то ход дуэли они описывали совершенно согласно. Орлов был плохой стрелок. Нелепое положение, в которое он попал, оказавшись перед необходимостью драться и тем, возможно, испортить карьеру, не прибавляло ему уверенности. Он выстрелил и промахнулся.

Лунин же разрядил пистолет в воздух и стал давать противнику издевательские советы «попытаться другой раз, поощряя и обнадеживая его, указывая притом прицеливаться то выше, то ниже», чем довел Орлова до бешенства. Вторым выстрелом Орлов прострелил Лунину шляпу. Лунин снова выстрелил вверх, «продолжая шутить и ручаясь за полный успех после третьего выстрела». Но секунданты, одним из которых был брат Алексея – Михаил Орлов, развели противников.

«Я вам обязан жизнью брата», – сказал Михаил Орлов Лунину после дуэли. Но Лунин отнюдь не собирался убивать Алексея Орлова. Задача была принципиально иная. Выдержав два выстрела от разъяренного противника, каждый из которых мог быть смертельным, он в полной мере ощутил ту свободу, которая давалась человеку только на границе между бытом и бытием.

Один из современников утверждал, что Лунин провоцировал множество поединков, в которых он неизменно стрелял в воздух и был неоднократно ранен. Это миф, но миф характерный. Хотя об одном тяжелом ранении известно точно.

Другую важную для нас историю рассказывает в своих мемуарах князь Александр Васильевич Мещерский, впоследствии видный общественный деятель, а в конце 1830-х годов юный офицер лейб-гвардии Гусарского полка, служивший в нем одновременно с Лермонтовым. Мещерский пересказывает историю, случившуюся, по его словам, за год до его появления в полку в 1838 году[13], которую ему поведал летописец полка ротмистр Ломоносов:

«Он мне рассказывал, между прочим, в подробностях о поразительном по своей неожиданности и роковом по своим последствиям событии, происшедшем в полку за год перед тем, а именно о дуэли между двумя задушевными приятелями, князем Долгоруким и князем Яшвилем. Они оба принадлежали к Ломоносовскому учению, т〈о〉 е〈сть〉 делили время вместе, никогда не заглядывая в Петербург, проводя бесконечно длинные зимние вечера за картами.

Князь Долгорукий, сын князя Николая Андреевича Долгорукого, всеми любимого харьковского генерал-губернатора, кончившего жизнь так плачевно (самоубийством из-за какого-то недочета казенных денег), был красивый молодой человек, блестящего ума и с большими связями в высшем свете. Поэтому он, отрекаясь от света, где он играл весьма видную роль, приносил гораздо бóльшую жертву из-за принципа товарищества, чем князь Яшвиль, который, несмотря на свои несомненные качества ума и сердца, был некрасив, неуклюж и далеко не пользовался в петербургском обществе одинаковым с князем Долгоруким положением. Разумеется, это последнее не могло помешать существованию между ними самой искренней и тесной дружбы. Для этих неразлучных друзей жизнь текла невозмутимо, когда неожиданное обстоятельство ее нарушило. Князь Яшвиль, быв раз в Петербурге по делу, опоздал вернуться с вечерним поездом в Царское Село и, не зная, где провести этот вечер, отправился в Русский театр, где нежданно и негаданно для него самого влюбился по уши в какую-то молоденькую актрису.

Будучи довольно застенчивого десятка, он тщательно скрывал свою первую жгучую страсть даже от своего друга Долгорукого, который по вечерам страшно скучал один без своего обычного партнера и за каждую отлучку делал ему довольно горькие упреки, на которые Яшвиль давал ему объяснения, ссылаясь на какие-то неотложные дела. Это огорчало Долгорукого, которому, однако, совершенно случайно довелось наконец узнать истину.

Это случилось уже перед самым лагерем, именно в то время, когда офицеры всегда в сборе обедают ежедневно вместе в артели и когда отсутствие каждого товарища заметнее для всех и требует более предосторожностей, времени и денежных трат на наем троек и пр〈очее〉, чтобы всегда вовремя попадать на службу. По-видимому, влюбленного Яшвиля ничто не останавливало: не только упреки его приятеля и друга, но даже и страх оказаться неисправным по службе офицером. Он из Красного Села продолжал беспрестанно скакать в Царское Село, а оттуда по железной дороге в Петербург.

Тогда Долгорукий, у которого язык, как говорят, был как бритва, для исцеления своего приятеля начал на него действовать сарказмами. Он долго преследовал Яшвиля разными шутками, между прочим представляя его Аполлоном Бельведерским и победителем сердец, что к калмыцкому типу лица и вообще наружности его вовсе не шло и могло только возбуждать смех. Яшвиль, не всегда находчивый, отвечал ему как умел, но добродушно и без всякой злобы, от всей души прощая своему другу его сарказмы.

Как-то раз случилось так, что Яшвиль возвратился из Петербурга в лагерь во время артельного обеда. Офицеров за столом сидело много, когда вошел Яшвиль и сел на свое обычное место возле Долгорукого. Речь за столом зашла о Петербурге, о театре и о выдающихся актрисах. Долгорукий вмешался в разговор и своим авторитетным, обычным для него тоном начал расточать такие колкости насчет той самой актрисы, в которую Яшвиль был влюблен, что после его слов наступило неловкое молчание. Всем как-то сделалось не по себе; чувствовалось, что Долгорукий зашел слишком далеко. Но скоро разговор опять оживился, и обед кончился, как всегда, обильными струями выпитого шампанского, после чего все разошлись по своим углам на послеобеденный отдых.

Недолго пришлось князю Яшвилю отдохнуть сном праведным после обильной трапезы; он услыхал вдруг знакомый ему голос его приятеля князя Долгорукого, который вошел к нему без доклада и громко его предварил, что он к нему пришел, чтобы поговорить с ним об одном важном деле. Сначала князь Яшвиль принял это за новую шутку приятеля и, не раскрывая глаз, повернулся на другую сторону, прося князя оставить его в покое и не мешать ему, так как он до смерти спать хочет. Но когда Долгорукий вновь настойчиво повторил им сказанное, Яшвиль, протирая глаза, сел на постель, устремил на Долгорукого недоумевающий вопросительный взгляд и, посторонясь немного, пригласил друга своего сесть на постель.

Тот присел на край постели и медленно, с расстановкой, начал свою речь следующими словами:

– Я пришел к тебе сказать, что я перед тобою виноват, так как я умышленно оскорбил тебя, и что я готов дать тебе удовлетворение. Я знаю, что ты его не требуешь и требовать не будешь только потому, что ты стесняешься давно установившейся нашей прежней дружбой; но я поэтому-то к тебе и пришел, чтобы развязать тебе руки и объяснить тебе, что ты этим не должен стесняться, а обязан отплатить мне за нанесенную тебе обиду.

– Да я совсем не обижен! – вскрикнув, прервал его Яшвиль.

– Положим, – продолжал задумчиво, но раздраженным голосом Долгорукий, – что ты не чувствуешь обиды; но это не снимает с меня обязанности, как честного человека, дать тебе удовлетворение.

– Как! – вскричал Яшвиль. – Ты в самом деле хочешь, чтоб я с тобой стрелялся? Помилуй Бог!.. Ты, я полагаю, с ума сошел. Ты, верно, не выспался. Ступай спать и оставь меня в покое! Я тебе опять повторяю, что я не обижаюсь и забыл даже, оскорбил ли ты меня или нет. За что же мне стреляться? Это чепуха какая-то!..

– Нет, – возвышая голос, сказал Долгорукий, – ты, видно, не хочешь меня понять. Слушай: из молодых офицеров в полку мы с тобою старшие. Разговор за обедом происходил при всех. Что подумают о нас и какое будут питать к нам уважение все эти молодые товарищи, если оскорбление, мною тебе учиненное, не будет иметь удовлетворения и останется без последствий? Нет, это так остаться не может: мы должны стреляться.

На это Яшвиль очень хладнокровно ему повторил несколько раз:

– Нет, я положительно тебе повторяю, что я с тобою стреляться не буду.

– Что же, – сказал ему на это презрительно Долгорукий, – ты трусишь, что ли?

Яшвиль вспыхнул.

– Пойдем! – сказал он спокойно и начал одеваться, не говоря ни слова. Он тотчас внутренне решил, что если действительно дело дойдет до поединка, во что он еще не верил, то он будет стрелять на воздух.

Пока Яшвиль одевался, Долгорукий, сидя, передал ему весьма хладнокровно и невозмутимо, что он уже принес с собою два заряженных пистолета. Затем он объяснил, что он полагал бы за лучшее не подвергать товарищей неприятностям и потому стреляться без секундантов; что он думает стреляться в 15 шагах и что первый выстрел принадлежит оскорбленному, т〈о〉 е〈сть〉, стало быть, что Яшвиль должен стрелять первый.

– Я на все согласен, – сказал Яшвиль с не меньшими равнодушием и невозмутимостью, – мне все равно, какие будут условия.

Приятели отправились вместе как будто на прогулку. Никто из тех лиц, которые могли их встретить, не обратил на них внимания, видая их постоянно вместе и зная, что они друзья неразлучные. Отойдя недалеко от места, Долгорукий остановился в поросших невдалеке кустарниках и, отыскав в них небольшую площадку, предложил Яшвилю остановиться тут. Яшвиль молча кивнул головой. Долгорукий отмерил 15 шагов, отметил расстояние сухими сучьями и, вынув из карманов пару заряженных пистолетов, подал их Яшвилю для выбора. Яшвиль, не глядя, взял первый пистолет, ему попавшийся.

Оба стали на свои места. Долгорукий с опущенным пистолетом потребовал, чтобы Яшвиль первый выстрелил. Яшвиль молча покорился и, приподнимая медленно пистолет, тотчас спустил курок, полагая, что пуля уйдет в землю. Долгорукий зашатался и упал. Пуля ударила о большой камень, незаметный на поверхности земли, и рикошетом попала прямо в сердце Долгорукому. Он был убит наповал.

Можно себе представить ужас и отчаяние князя Яшвиля, когда, подбежавши к нему, чтобы его поддержать, он убедился, что Долгорукий уже перестал дышать и что он держит в своих руках безжизненный труп своего любимого друга!

Так ужасно и трагически кончилась эта небывалая дуэль между закадычными друзьями, которая останется навсегда памятна в летописях лейб-гвардии Гусарского полка.

Нельзя в настойчивости князя Долгорукого на этот безумный поединок, стоивший ему жизни, не видеть предопределения – в полном смысле этого слова».

Есть все основания предположить, что князь Долгорукий, человек «блестящего ума», использовал дуэль как средство вырваться из рутины полкового быта, а возможно, быта вообще, ибо имел все возможности традиционной светской жизни, но ему нужно было другое.

Случай Долгорукого еще показательнее, чем лунинский. Лунин был известен своей экстравагантностью. Долгорукий этим не отличался вовсе. Спровоцировать дуэль – без секундантов! – с лучшим другом можно было только в ситуации острого внутреннего кризиса. Можно с уверенностью сказать, что он в конце концов заставил бы Яшвиля стрелять в себя, иначе вся затея теряла смысл и превращалась в фарс, оскорбительный для обоих участников. Долгорукий же, судя по всему, относился к моделируемой им ситуации с полной серьезностью.