Для человека дворянского авангарда ценность собственной личности была связана с сознанием ответственности за судьбу страны и государства. Человек дворянского авангарда защищал на дуэли не только и не столько свое самолюбие, сколько свое достоинство – человека определенной позиции. Человек дворянского авангарда, выходя на поединок, защищал и свою репутацию – реального или потенциального общественного деятеля.

Человек дворянского авангарда осознавал себя защитником и средоточием идеи независимости. В том числе и духовной независимости от деспотического механизма самодержавия. Недаром в «Медном всаднике» Пушкин поставил рядом «независимость» и «честь».

Если для массы русских дворян – как общественно индифферентных, так и консервативных – понятие чести сливалось либо с личным самолюбием, либо с понятием о корпоративной особости, то для человека дворянского авангарда это понятие, включая в себя и личный, и корпоративный оттенки, стало по преимуществу понятием историообразующим. Честь истинного дворянина оказалась для него катализатором процесса очищения общественной жизни, искоренения рабства снизу доверху, формирования человека свободного, исполненного гражданских добродетелей.

«Клянемся честью…» – начиналось стихотворение, посвященное самой знаменитой декабристской дуэли, о которой пойдет еще речь.

Для Пушкина в понятие чести входило все это: и независимость дворянина, и способность оказаться на стороне невинно угнетенного, и верность своему долгу – вне зависимости от выгоды, и личное бесстрашие в защите своих правил и представлений. Моментом перелома в судьбе гордого рода Пушкиных он числил переворот 1762 года:

Лев Пушкин следовал велению чести, и это оказалось роковым для его потомков.

Для человека дворянского авангарда следование велению высокого долга предопределено было понятием чести, а осознание долга, в свою очередь, формировало это понятие. Недаром, печально глядя на нравственное и общественное падение дворянства в николаевские времена, Пушкин считал необходимым учить новые поколения дворян «чести вообще». И здесь наличие права на дуэль представлялось ему суровым, но великим средством воспитания.

Право на дуэль всю жизнь оставалось для Пушкина гарантией окончательной независимости, последней, но незыблемой опорой, прорывом в свободу. В принципе отрицая мятеж как средство переустройства мира, он не исключал его неизбежности и необходимости в обстоятельствах чрезвычайных. В последние годы дуэль оказалась для Пушкина узаконенной требованиями чести формой мятежа с оружием в руках.

К осознанию этой позиции он пришел не сразу – она сложилась в 1830-е годы. Но он последовательно шел этим путем с юности.

В южный период, помимо общих категорий, его тревожили и определяли его поведение вещи весьма конкретные. Странность его положения – первый поэт России и, соответственно, фигура общенационального масштаба, но при этом, по другой шкале, мелкий чиновник и нищий дворянин – порождала в нем острое ощущение опасности, ежеминутной возможности покушения на его достоинство. Для этого покушения не нужно было специальной злонамеренности. Достаточно было оценить его по второй шкале и отнестись к нему как к коллежскому секретарю двадцати одного года от роду. Он это отлично понимал и исчерпывающе сформулировал: «Воронцов – вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое».

В Кишиневе он вел своего рода превентивную войну. Он создавал себе репутацию бретера и, рискуя жизнью, неоднократно ее подтверждал потому, что защищал в себе достоинство поэта-свободолюбца и человека дворянского авангарда. Подоплекой его нелепой, на первый взгляд, ссоры с отставным штабс-капитаном Рутковским было произошедшее накануне политическое столкновение.

Люди, знавшие Пушкина отдаленно, воспринимали этот стиль поведения только как проявление его дурного характера. Декабрист Николай Басаргин, человек умный и щепетильный, наблюдавший Пушкина в южный период – в Одессе и ранее, вынес ему такой приговор:

«Я еще прежде всего этого имел случай видеть его в Тульчине у Киселева. Знаком я с ним не был, но в обществе раза три встречал. Как человек он мне не понравился. Какое-то бретерство, suffisance[9] и желание осмеять, уколоть других. Тогда же многие из знавших его говорили, что рано или поздно, а умереть ему на дуэли. В Кишиневе он имел несколько поединков, но они счастливо ему сходили с рук».

Характер у него и в самом деле был нелегкий, но отнюдь не все обладатели дурных характеров стрелялись тогда по нескольку раз в год. Он не мог снести даже тени оскорбления потому, что, во-первых, осознавал себя Пушкиным, а во-вторых, представлял группу дворян, которая была солью России.

В канун южной ссылки его путь пересекся со зловещим путем графа Федора Ивановича Толстого-Американца. Пушкин не без оснований считал, что Толстой распускал о нем оскорбительные слухи, и решил опровергнуть их дуэлью.

Федор Толстой – храбрец, шулер, остроумец, человек совершенно безнравственный – к тому времени уже убил на поединках нескольких противников. Предание приписывает ему одиннадцать смертей. Во всяком случае, сохранились точные мемуарные свидетельства о двух его дуэлях со смертельным исходом. Служа в гвардии, он в течение одной недели убил капитана Генерального штаба Брунова и прапорщика лейб-гвардии Егерского полка Нарышкина. Причиной обоих поединков была невоздержанность Толстого на язык, его склонность к острым и оскорбительным шуткам и сплетням. Дворянин Пушкин не мог пренебречь клеветой Толстого-Американца не только из-за личной обиды, но и потому, что тень не должна была лечь на поэта Пушкина.

Предстоящая дуэль с Толстым во многом определила его поведение. Толстой – великий дуэлянт, бретер-убийца, легко бравший на душу чужую смерть, превосходный стрелок и опытнейший поединщик – и на этот раз пустил бы в дело свое страшное искусство, тем более что инициатором дуэли был Пушкин.

Эта скорая и неизбежная, по мнению Пушкина, встреча заставляла его непрестанно испытывать себя – не только часами сажая в стену пулю за пулей и укрепляя руку ношением железной трости, но и подставляя грудь под чужие выстрелы, вырабатывая ту особую психологическую сноровку, которая помогает дуэлянту вести себя у барьера максимально целесообразно, вырабатывая безотказный механизм поведения, свойственный профессионалам.

Неожиданная ссылка отодвинула события конца 1810-х годов. Привезенный в 1826 году в Москву для встречи с новым императором, Пушкин в тот же день отправил Толстому вызов, но прошедшее пятилетие притупило для него остроту оскорбления, а Толстой постарел и больше не жаждал крови. Катастрофа 14 декабря радикально изменила общую ситуацию и осветила прошлое новым светом. Стало не до сведения счетов – даже таких. По желанию Толстого они помирились.

Предвидя роль дуэлей в своей судьбе, он жадно интересовался всем, что касалось поединков. «Дуэли особенно занимали Пушкина», – вспоминал Липранди.

В конце жизни, вступив в неразрешимый конфликт с российским общественным бытом, он сделал ставку на дуэль как единственное средство разрубить роковой узел.

Три дуэльные ситуации 1836 года, предшествующие роковому конфликту с Дантесом, – вызовы графу Владимиру Соллогубу, отставному гвардейскому офицеру Семену Хлюстину и фактический, хотя и почтительно завуалированный вызов Николаю Григорьевичу Репнину-Волконскому, старшему брату декабриста Волконского, – это была отнюдь не просто игра взвинченного самолюбия или защита своей чести (в этих случаях на нее никто всерьез не посягал). Это была отчаянная попытка, встав на смертельную черту, изменить свои взаимоотношения с миром, почувствовать себя свободным, шагнуть в пространство бытия, очищенное от гнетущего быта.

В 1835 или 1836 году Пушкин приобрел двухтомную «Историю дуэли со старины до наших дней»[10] француза Фужеру де Кампиньоля. Она сохранилась в его библиотеке. Во втором томе, посвященном дуэлям, происходившим не только в Европе, но и даже в Африке, Азии, Америке и Океании, Пушкин разрезал страницы глав, которые повествуют о дуэлях в Англии и Северной Европе. А глава, посвященная дуэлям в России и Польше, оказалась вырванной[11].

Причина столь странного поступка объяснима – Пушкина привело в ярость содержание главы. Она и в самом деле свидетельствует о полном невежестве автора и его крайне легкомысленном отношении к проблематике, столь важной для Пушкина[12].

Продаваться в России, с ее строгими запретами на поединки, легально книга не могла; стало быть, Пушкин, узнав о ее выходе в Париже и Женеве, нашел способ ее получить. А это еще раз подтверждает сообщение Липранди о жадном интересе Пушкина ко всему, что касалось дуэлей. Интересе, сохранившемся, как видим, до последних лет жизни. Более того, в последние годы жизни он еще яснее провидел возможную роль дуэли в своей судьбе. Погибая от «отсутствия воздуха», как писал Блок, то есть от гнетущей несвободы, он делал ставку на дуэль как на способ вырваться из-под гнета обстоятельств – и освободиться.