Когда мужчина возлагает свои надежды на сына – единственного сына, который унаследует его имя и состояние, это вполне понятно и ожидаемо; но никто не мог бы предсказать наперёд, какое горькое и глубокое разочарование постигнет нашего героя, какую холодную, неукротимую ярость он испытает, когда вместо сына на свет появились близнецы. Ведь хотя законным наследником был старший из братьев, младший буквально наступал ему на пятки, что грозило обернуться в будущем серьёзными бедами. Если бы родилась дочь, это было бы сравнительно сносным поражением. Но близнецы!.. Это же надо – упустить заветную мечту таким бездарным образом!

Полный крах надежды, годами лелеемой в сердце, запросто может разбередить душу человека; но лютая ненависть, живущая бок о бок с любовью, которую отец так и не сумел в себе подавить, заставила бы призадуматься любого психолога. Это было неестественно – более того, это было по-настоящему жутко. Однако он хорошо умел скрывать свои чувства – и ненависть подтачивала его изнутри, найдя, несомненно, в его натуре какую-то слабую, болезненную струнку, о которой не ведали даже самые близкие люди, и подвергая его мысли такому жестокому гнёту, что в конце концов несчастный повредился в уме. Родные сочли, что отчаяние и злоба, много лет пребывавшие под спудом, лишили главу семьи рассудка, и последние годы, отпущенные ему судьбой, он провёл в сумасшедшем доме. Природа наделила этого человека огромной силой – силой воли, чувств, желаний – и недюжинной, поистине кипучей энергией, заставлявшей его двигаться по жизни подобно мощному мотору; и до поры до времени мало кто мог бы заподозрить, какой плотный сгусток затаённой ненависти отравляет ему существование. Впрочем, сами близнецы обо всём знали – или, по крайней мере, догадывались. Они непрестанно ощущали отцовскую неприязнь – вперемежку с искренней нежной любовью, которая иногда подслащала горькую пилюлю, повергая их в недоумение. Говорили они об этом, однако, только друг с другом.

– Когда нам исполнится двадцать один год, – с грустью замечал иногда Эдвард, старший из братьев, – мы узнаем больше.

– Больше, чем хотелось бы, – отвечал Эрнест, и от этой мысли его неизменно обдавало волной необъяснимого страха. – Всё, что говорил отец, всегда сбывалось.

И лица обоих заливала бледность. Ибо бомба психической энергии, в которую превратилась концентрированная ненависть их родителя, под занавес взорвалась неистовым воплем помрачённого сознания. Во время последнего визита юношей в дом умалишённых, всего за несколько часов до своей кончины, отец прервал молчание. В присутствии санитара, который стоял у двери наводившей ужас, обитой войлоком палаты, он произнёс – очень спокойно, но с такой силой, что его слова вонзились в их сердца, точно раскалённые иглы:

– Вас не двое, но один. Для меня вы по-прежнему единое целое. И разрази меня гром – достигнув совершеннолетия, вы в этом убедитесь!

Братья, возможно, не могли сполна уразуметь, сколь велика холодная ненависть к ним, которую тщательно скрывал их отец; но они отлично поняли, что последние слова его были проклятием, вобравшим в себя всю грозную силу умирающего, и, втайне друг от друга, начали испытывать невыразимый ужас перед надвигавшимся совершеннолетием. В то утро, когда им исполнился двадцать один год (отец уже лет пять как отошёл в вечность, хотя иногда у них возникало странное чувство, будто он рядом), оба вновь ощутили этот жгучий внутренний страх – безмолвно и сообща, как это всегда бывало в их жизни. В течение дня им удавалось отваживать его от себя – но, когда старый дом окутали сумерки, в сердца близнецов мало-помалу стала закрадываться безотчетная тревога. Их напускная храбрость стремительно таяла… и они упросили местного священника – своего давнего друга и в прошлом наставника – посидеть с ними до полуночи. Священник, весьма расположенный к бывшим воспитанникам, согласился бодрствовать до означенного часа; вдобавок он был немало заинтригован их чуднóй убеждённостью, что до конца дня – иными словами, до того, как часы пробьют полночь, – проклятье того ужасного человека каким-то образом обратит против них свою силу.

По окончании торжества, когда гости разъехались, все трое расположились в библиотеке – комнате, в которой прежде обычно проводил время их отец и которую после его смерти почти не посещали. Мистер Кертис, крепкий мужчина пятидесяти пяти лет, твёрдо веривший в духовные силы и начала, как светлые, так и тёмные, ради блага юношей сделал вид, будто относится к их наваждению с добродушным скепсисом.

– Я даже на миг не допускаю мысли, что такое возможно, – авторитетно заявил он. – Все духи находятся в руках Божьих, а злые духи – тем более.

На это Эдвард дал в высшей степени необычный ответ:

– Если отец и не явится сам, он пришлёт гонца.

Эрнест согласился с братом:

– Всё это время он готовился к сегодняшнему дню. Мы оба поняли это давным-давно – по тем странностям, что творятся вокруг, по нашим снам, по дурным приметам разного рода и по приливам страха, который вновь и вновь наплывает неизвестно откуда, особенно в последнее время. Не так ли, Эдвард?

Тот, содрогнувшись, поддакнул.

– В последнее время отец обрушился на нас с новой силой, – подтвердил он. – Нынче вечером он нанесёт очередной удар по нашим жизням, умам или душам.

– Не исключено, что яркие личности могут оставлять после себя силы, которые продолжают действовать, – осторожно заметил мистер Кертис, а братья чуть ли не хором ответили:

– Именно это мы и чувствуем. Хотя ничего серьёзного пока не случилось, и прошло уже много лет с тех пор, как…

Так говорили обо всём этом близнецы. Они были глубоко убеждены в истинности своих слов, и это пробудило в их старом друге чувство долга. Он решился на эксперимент, будучи уверен, что тот себя оправдает и юноши исцелятся от своей навязчивой идеи. Никто из домочадцев ничего об этом не знал: план разрабатывался тайком от лишних ушей.

В библиотеке – самой тихой комнате в доме – были зашторенные полукруглые окна с выступом, толстые ковры и массивные двери. Вдоль стен тянулись ряды книг, а в просторном открытом камине из кирпича, потрескивая, пылали поленья – осенний вечер выдался прохладным. Подле камина и собрались все трое: священник негромко читал вслух из Книги Иова, а Эдвард и Эрнест, облачённые в смокинги, внимали ему, сидя в глубоких кожаных креслах. Темноволосые, с бледными лицами, одинаковые, как две горошины, братья походили на кембриджских студентов последнего курса, коими, собственно, они и являлись. Лампа с абажуром, стоявшая за спиной священника, оставляла бóльшую часть комнаты в тени. Голос чтеца звучал ровно, даже монотонно, и всё же в нём ощущалась какая-то подспудная тревога; и хотя глаза мистера Кертиса почти не отрывались от страниц, он подмечал каждое движение юношей и каждую перемену в выражении их лиц. Он старался навеять на них скуку и вместе с тем ничего не упустить, с таким расчётом, чтобы не быть застигнутым врасплох, а увидеть всё, что, паче чаяния, станет происходить, с самого начала. В таком мнимом спокойствии текли минуты; миновало одиннадцать часов, стремительно приближалась полночь.

Рассказ мистера Кертиса об этом горестном и жутком случае содержит нечто оригинальное: то, что свершилось далее, свершилось без малейшего предупреждения или вступления. Не было никаких постепенно нараставших зловещих предчувствий, никакого странного сквозняка, убывания тепла или света, никакого дребезжания окон или таинственного стука мебели. Ужас в своих чёрных одеждах обрушился на сцену внезапно, безо всякой подготовки.

Священник читал уже довольно долгое время, и порой то один, то другой из близнецов (как правило, это был Эрнест) вставлял свои замечания, тем самым давая понять, что уже не испытывает страха. По мере того как до означенного часа оставалось всё меньше и ничего не происходило, юноши чувствовали себя всё более непринуждённо. Эдвард даже начал клевать носом и в конце концов за несколько минут до полуночи провалился в сон. Эрнест, позёвывая, растянулся в большом кресле.

– Ничего не случится, – произнёс он, заполняя возникшую паузу. – Ваше благотворное влияние предотвратило беду. – Теперь он даже смог рассмеяться. – Какими же суеверными ослами мы были, не правда ли, сэр?..

Кертис, отложив Библию, пристально посмотрел на него в свете лампы. Ибо в этот самый момент, не успел еще Эрнест договорить, произошла резкая и жуткая перемена, столь молниеносная, что священник, как ни готовился, был застигнут врасплох и ни о чём не успел подумать. Согласно его рассказу, в библиотеке, где и без того было тихо, разверзлась абсолютная, глухая тишина – тишина столь глубокая, что в сравнении с нею прежнее безмолвие показалось шумом; и из этой всепоглощающей тишины в пространство комнаты проникло Нечто – живое, омерзительное, тусклое, неподвижное, ужасающее. Как будто огромные моторы, запущенные на полной скорости и под предельным давлением, но притом слишком искусные и быстрые, чтобы можно было уловить их работу, явились из пустоты и обрушили на них свою мощь. «Это напомнило мне, – говаривал позднее священник, – паровые турбины „Мавритании“, зажатые в ореховую скорлупу, однако ничуть не терявшие заложенной в них неслыханной силы».

– Не правда ли, сэр? – повторил Эрнест, всё ещё смеясь.

И Кертис, ничего не ответив вслух, услышал истинный ответ в собственном сердце: «Потому что всё уже случилось – именно то, чего вы боялись».

И тем не менее, к величайшему изумлению священника, Эрнест всё ещё ничего не замечал – ничего!

– Смотрите, – добавил он. – Эдди спит как сурок. Должно быть, ваше чтение подействовало на него как снотворное, сэр! – И юноша опять засмеялся – беспечно, даже глуповато. Но теперь его смех звучал неприятно, поскольку священнику стало ясно, что сон старшего из близнецов был либо притворным, либо неестественным.

И покуда Эрнест продолжал беззаботно болтать, чудовищные механизмы продолжали работать, посылая разрушительные импульсы ему и его старшему брату, концентрируя всю свою могучую энергию в точках, незаметных, как внушение, и тонких, как мысль. Вторжение затронуло всё – даже обстановка комнаты донельзя исказилась: каждый предмет интерьера сбросил вдруг повседневное обличье и обнажил крошечное, гадкое сердце тьмы. Это была воистину ошеломительная и отталкивающая метаморфоза. Книги, кресла, картины – всё утратило привычный благообразный вид и с беззвучным глумливым смехом выставило напоказ своё почерневшее, гнилое нутро. Так, по крайней мере, описывал священник всё то, что происходило тогда перед его глазами… А Эрнест, зевая, беспечно и дурашливо болтал без умолку, по-прежнему оставаясь слеп к тому, что творилось вокруг!

На эту разительную перемену ушло не более десяти секунд; и, пока она совершалась, в памяти священника молнией вспыхнули слова Эдварда: «Если отец и не явится сам, он пришлёт гонца». И Кертис понял, что мертвец сделал и то, и другое – прислал гонца и явился сам. В жестоком уме, освободившемся от приступов помешательства, которые одолевали его бренную оболочку, всё ещё жила застарелая неукротимая ненависть – и именно она руководила теперь незримой смертельной атакой. Тихая уединённая комната была залита этой ненавистью снизу доверху. По признанию священника, ужас от того, что разворачивалось перед ним, казалось, сдирал кожу с его спины… И, меж тем как Эрнест ничего не замечал, Эдвард мирно спал!.. Охваченный желанием помочь или спасти, но сознававший, что он один против целого легиона, священник вознёс немую молитву своему Божеству. И в этот момент ожили часы на стене, загудев перед тем, как издать двенадцать ударов.

– Ну вот! Уже полночь – и, как видите, всё в порядке! – воскликнул Эрнест, однако его речь почему-то звучала тише и глуше, чем раньше. – Всё это – чёртов вздор, не более! – произнёс он ещё менее отчётливо. – Пойду принесу виски и содовую из залы. – Он выглядел как человек, только что освободившийся от колоссального бремени. Но что-то в нём изменилось. Это читалось во всём – в манере говорить и держаться, в жестах, в походке, которой он направился к двери по толстому ковру. Юноша казался менее реальным, менее живым, он как будто скукожился, голос его утратил привычный тембр и богатство обертонов, а наружность сделалась крайне отталкивающей. Вся его личность если не иссохла, то по крайней мере была тронута какой-то порчей. Каким-то непостижимым и страшным образом он шёл на убыль…

Часы всё ещё гудели, готовясь к бою. Слышалось тихое позвякивание поднимавшейся цепи. Затем молот издал первый из дюжины ударов, возвещающих о наступлении полуночи.

– Я ухожу… – Эрнест слабо рассмеялся, стоя у двери. – Всё это было чистой воды хандрой… по крайней мере, с моей стороны. – И он скрылся из виду в коридоре.

Сила, которая так мощно пульсировала в комнате, последовала за ним.

Почти в тот же миг проснулся Эдвард. Однако его пробуждение сопровождалось неописуемым, душераздирающим криком, исполненным муки и страдания:

– О! О! Как же больно! Как больно! Я этого не выдержу. Оставь меня! Это разрывает меня на части!..

Священник вскочил на ноги, но тут в мгновение ока всё вокруг приняло свой обычный вид. Библиотека обрела прежний вид, ужас покинул её. Он ничего не мог сделать или сказать – поскольку в комнате не осталось ничего, что можно было бы исправить, защитить или атаковать. До него доносился голос Эдварда – глубокий, звучный, каким он дотоле никогда не был.

– Господи, как же хорошо я выспался! Мои силы словно удвоились… да, удвоились. Я чувствую себя превосходно! Должно быть, ваш рассказ, сэр, убаюкал меня, и я заснул… – Он с живостью и проворством пересёк комнату. – А где же… гм… где же Эрни? – рассеянно и с запинкой, как будто с трудом припоминая имя, спросил он. По его лицу словно пробежала тень угасшего воспоминания – промелькнула и исчезла. В его тоне сквозило полнейшее безразличие, пришедшее на смену любви и заботе, которыми он раньше встречал малейший жест или слово своего брата. – Наверное, ушёл… я имею в виду, конечно, ушёл спать.

Кертис никогда не мог толком описать ту жуткую уверенность, которая овладела им в ту минуту, когда он стоял и, затаив дыхание, смотрел на юношу, – абсолютную, безоговорочную уверенность в том, что личность Эдварда претерпела невероятную внутреннюю метаморфозу и ныне это совсем другой человек. Но священник понял это, едва лишь его увидел. Ум, душа, сила характера старшего из близнецов удивительным образом выросли и окрепли. Нечто, что он ранее знал лишь с чужих слов или благодаря чудесному сродству любящих сердец, стало теперь неотъемлемой частью его естества, его сутью, и потому не нуждалось в выражении. И тем не менее этот зримый личностный рост повергал в ужас, заставивший Кертиса отшатнуться. Он почувствовал инстинктивное желание (глубинной природы которого не уразумел, равно как и того, почему на него вдруг накатило что-то вроде приступа тошноты) ударить юношу прямо там, где тот стоял; это быстро прошло, и тут, заслышав жалобный зов из парадной залы, тихо прокравшийся между ними, он собрал остатки самообладания, повернулся и выбежал прочь. Эдвард неторопливо двинулся следом.

Они нашли Эрнеста – или то, что прежде было Эрнестом, – скорчившимся за столом в парадной зале и плачущим непонятно отчего. Лицо его почернело. Рот был открыт, челюсть отвисла; он беспомощно пускал слюну и напрочь утратил все признаки разума и человеческой личности.

Он продержался в этом жалком состоянии еще несколько недель, не проявляя никакой умственной и душевной деятельности, и наконец его бедное тело, функции которого были безнадежно расстроены, освободило то, что ещё оставалось от Эрнеста и продолжало существовать по инерции, – вследствие полной и бесповоротной утраты всех жизненных сил.

И самым ужасным (так, по крайней мере, считала убитая горем семья) было то, что на протяжении этих недель Эдвард демонстрировал полное и исключительно жестокое безразличие к случившемуся и почти не утруждал себя тем, чтобы навестить брата. Я также верю, что он лишь однажды назвал его по имени – когда сказал:

– Эрни? О, Эрни куда более счастлив там, где он сейчас!..

1909