Вскоре придя в себя снова, Стивен задрожал от холода – пот на нём высох; он встал и бросился бежать. Ночь уже опустилась, резкий воздух кусал щёки, но Стивен безошибочно определил направление, где лежал дом.

Даже при темноте и густо растущих деревьях Стивен двигался на удивление быстро. Он не помнит, как выбрался из долины или как нашёл дорогу по незнакомым горным хребтам. Всю дорогу в его мыслях беспорядочно носились несвязные обрывки всего, что он видел и слышал, но в единое целое они пока не складывались; впрочем, мелочи не представляли для Стивена интереса – он был приговорён к смерти. Невзирая на всё, его решимость не пошатнулась: через несколько кратких часов его не станет.

Однако по своей профессиональной привычке Стивен всё же попытался упорядочить случившееся. К примеру, он понял, что в тот миг беспрецедентной экзальтации его желания неким образом воплотились, будто на сцене: эти желания были самой жизнью, а решение Стивена их отрицало, и поэтому они превратились в драматические, видимые глазу образы со всей живостью, которую позволяло воображение несчастного.

Произошедшее было исключительно убедительной пьесой чувств, горевших внутри, изломанными и незавершёнными проекциями сознания Стивена, замаскировавшимися под людей перед его внутренним взором. Всё это началось с испытанных им ощущений утопающего – с того момента остальные присутствующие силы, получив знак, стали играть свои роли в меру способностей: кто-то более, кто-то менее убедительно…

Стивен бежал домой в ночи, яростно думая и споря сам с собой, хотя с самого начала понимал, что всё это неправда: настоящего объяснения у него не было!

Почти всю дорогу до дома Стивен бежал – бежал вниз под звёздами, по высоким мрачным холодным хребтам, где дуют свободные ветра ночи. Его путь вниз длился чуть меньше часа, во время которого он успел обдумать все детали того, как именно «уберётся». До тех пор у Стивена не было определённых планов, но теперь он решил всё: выбрал место – поворот ручейка над их домом, где вода шумела и бурлила, будто в котле; решил, что именно напишет в письме, которое оставит после ухода на кухонном столе, чтобы все знали, где его найти.

Стивен шёл стремительными шагами – так страшила его идея, что брат уже ушёл, и он не застанет Марка. Без сомнения, причиной тому стало такое странное и подробное видение, испытанное в долине в момент великой слабости. Стивен боялся, что Марк уже решился и уехал за Ней, и он больше его не увидит. Его разум не покидала одна-единственная мысль: «Я должен увидеть Марка в последний раз! Должен оказаться дома, прежде чем он уедет!», и от этой мысли Стивен мчался по извилистой тропе, будто олень.

В начале одиннадцатого он достиг опушки за их хижиной, едва дыша и ничего не видя из-за пота. Свет нигде не горел, все окна были темны, однако Стивену со временем удалось различить силуэт, двигавшийся под балконом туда-сюда странной походкой. Стивен сразу понял, что это не Марк; тут он услышал плач и увидел, что это Мари Петавель – крестьянка, которая им готовила.

Стоило ему увидеть, что это она, и услышать её плач, как он понял, что произошло: Марк оставил письмо с объяснениями и уехал. Уехал вслед за девушкой. Сердце Стивена окутал могильный холод.

Шелестя юбками по мокрой от росы траве, женщина тяжёлым шагом подошла в темноте и произнесла ровно то, что Стивен ожидал услышать, хотя он и не сразу расслышал это из-за акцента крестьянки и её волнения:

– Ваш брат, Monsieur le Docteur… ваш несчастный брат… его нет!

Она стояла так близко, что Стивен различил белый клочок бумаги в руках женщины и автоматически взял его. Это оказалось письмо Марка с объяснениями.

Но прежде чем Стивен успел его прочитать, из сарая за домом появился человек с фонарём – муж Мари – и направился к ним.

– Мы вас искали, о, как искали… Мой сын отправился аж в Бют и до сих пор не вернулся… Вас так долго не было… – заговорил он сдавленным голосом, но оборвал фразу и грубо приказал жене, чтобы та перестала реветь. Стивен незаметно дрожал, чувствуя, как в крови разливается ледяной ужас: кажется, всё обстояло не так, как он ожидал, и произошло нечто иное. Свет фонаря упал на лицо крестьянина, и выражение того вдруг пронзило Стивена, внезапно всё понявшего.

– Ты… всё рассказала месье? – прошептал крестьянин, наклонившись к жене. Та покачала головой, и её муж, не говоря ни слова, повёл за собой Стивена. Это длилось несколько секунд, но Стивену они показались вечностью; он дрожал всем телом, будто в лихорадке. Старуха плелась за ними по мокрой траве, тихонько плача.

– Никто и подумать не мог, что произойдёт подобное… – невнятно говорил крестьянин. Фонарь дрожал в его руке. В следующий миг сарай, точно чудовищный зверь, закрыл собой звёзды и разинул огромные деревянные двери, будто пасть.

Крестьянин снял шляпу и вошёл первым, Стивен последовал неровным шагом. На дощатом полу зашевелились тени от балок и столбов. Там, куда вёл хозяин дома, лежала кучка соломы, а на ней – человеческое тело под белой простынёй. Подойдя поближе, так что фонарь хорошо освещал всё, крестьянин осторожно поднял простыню тяжёлой загорелой рукой.

Сам не зная, что делает, Стивен шагнул вперёд и, не успев подготовиться, увидел лицо своего брата Марка. Глаза того пристально смотрели в никуда, на лице застыло то же отчаяние, что Стивен видел несколько часов назад, в окне на втором этаже.

– Мы нашли его в глубокой воде, прямо у излучины ручья над домом, – прошептал крестьянин. – Он оставил на кухонном столе записку с указанием, где будет. Его нашли, когда уже стемнело, но его часы остановились давно, до того, как… – он пробормотал ещё что-то невнятное. Стивен, не в силах произнести ни слова, поднял взгляд.

– Часы остановились в десять минут шестого, – ответил Петавель на невысказанный вопрос. – Тогда вода их и достигла.

Стивен читал письмо Марка при свете фонаря, сидя рядом с телом, покрытым простынёй:

«Стиви, старик, как ты знаешь, одному из нас придётся… убраться, и думаю, будет лучше, если это окажешься не ты. Я знаю, что ты перенёс: каждый миг твоей борьбы и страданий я пережил с тобой.

Я прошёл по той же тропе: любил Её слишком сильно, чтобы любить тебя, а тебя – слишком сильно, чтобы любить Её. И я оставляю Её тебе, брат, потому что убеждён: теперь она любит тебя, хотя сначала думала, что меня. Весь тот вечер она не переставала звать тебя; больше ничего не могу тебе объяснить – это сделает она. Ей совершенно не нужно знать более того, что я отступил ради тебя – не нужно знать, как. Быть может, однажды, там, где ни женятся, ни выходят замуж, мы сможем быть счастливыми вместе, втроём. Я, как ты знаешь, часто задумывался…» – Остальная фраза была зачёркнута. – «…и, если это возможно, конечно, я буду ждать, старик». – Снова зачёркнутые слова. – «Через несколько минут после того, как закончу писать своё последнее благословение и просьбу о прощении (знаю, ты этого хотел бы, хотя прощать совершенно нечего!), я уберусь в ту самую Затерянную долину, о которой нам рассказывал Её отец – долину, скрывшуюся в любимых нами горах, где обретают покой даже бесприютные мертвецы. Там я буду ждать вас обоих. Марк».

Несколько недель спустя, перед тем как уехать на поезде в восточном направлении, Стивен вернулся на ферму, где купил тогда молоко, и спросил дорогу. Некоторое время он шёл по тропе, которую хорошо помнил, но в какой-то момент лес начал вводить его в смятение: рисунок гор совпадал с картой, но не с воспоминаниями Стивена. Тропу прерывали высокие незнакомые хребты, и нигде не было ни следа глубокой извилистой аллеи, по которой он многие часы следовал в тот день. Всё – карта, крестьяне, сама структура пейзажа – отрицало её существование.

1910