Мысль опаздывать на урок профессора Леви Александру не нравилась совершенно: пусть до сих пор ему довелось познакомиться с этим человеком только шапочно, раздражать или сердить его нехваткой дисциплины или пренебрежением к его предмету не хотелось.

Люсьен Леви пользовался репутацией грозной и, по мнению скептиков, несколько сказочной. Говорили, что он в семнадцать лет осиротел, потому что его родителей и старших братьев казнили по приговору Конвента, что сам он к тому времени уже имел офицерский чин, сумел совершить головокружительный побег из тюрьмы, собрать вокруг верных роялистов и умчаться в Бретань, где уже тлело восстание. Что у юного Леви магического дара и военного таланта было на десятерых взрослых командиров и он водил в бой полки мятежников. Что он не брал якобинцев в плен, а однажды с отрядом из пяти человек захватил замок, превращенный в тюрьму, и спас от пыток и казни сотню роялистов. Наконец, что как-то раз он остановил отступление в безнадежном бою и превратил поражение в победу, сам при этом был тяжело ранен и его уже оплакивали, но он чудесным образом вернулся с того света.

А еще говорили, что профессор Леви, он же в прошлом герцог де Леви, вспыльчив, неуживчив, скор на расправу, горд больше, чем сами Бурбоны. Оказавшись в числе тех, кому император Наполеон простил роялистские мятежи, принимать прощение он не пожелал, потому как, по его мнению, «нет чести в том, чтобы кланяться наглому корсиканцу». После этого он обосновался в России и чем только ни занимался, пока его не пригласили в Корпус.

Александра все эти истории не столько очаровывали, сколько занимали: очень уж хотелось узнать, где в них правда, а где цветистые выдумки. Профессор при знакомстве, конечно, смотрелся и аристократично, и грозно, но ведь они даже не знают доподлинно, насколько правдивы разговоры о его высоком происхождении. Как бы так выяснить?..

За этими размышлениями Александр вместе с Митей миновал коридоры, в которые выходили двери классных комнат и лабораторий, и вышел к главной лестнице. По слухам, здание их Корпуса перестроили чуть ли не из казарм, но даже если и так, сейчас это не ощущалось. Стены, облицованные деревянными панелями, наборный паркет, по стенам – канделябры в форме переплетающихся волн и языков пламени, в простенках – картины: чародеи за работой. Изображенные художником, который, похоже, подражал Рокотову, они смешивали и варили зелья, монтировали причудливые механизмы, укрощали стихии или сосредоточенно писали, и на бумаге проступали колдовские узоры юстициаров. А для тех учеников, кого недостаточно вдохновили и захватили эти образы, были более знакомые – те, что украшали главную лестницу Корпуса.

Она расходилась двумя широкими крыльями, и здесь висели портреты директора Черешина и нынешних профессоров. Некоторые считали, что художник многим из них польстил, но Александр не разделял этого мнения. Их учили люди примечательные, только подслеповатые или завистливые глаза не разглядели бы то, что художник в них уловил. Например, на портрете профессора Леви он, может быть, слишком заострил внимание на шрамах, рассекавших левую бровь и верхнюю губу, однако пронзительный взгляд синих глаз и манеру вздергивать подбородок подметил точно, да и в том, что к своим тридцати семи профессор полностью поседел, нисколько не солгал. Сейчас эта буйная серебристая шевелюра почему-то маячила внизу в вестибюле, у подножия лестницы, а не в классе. Нахмурившись, Александр ускорился.

Вестибюль уже вовсю мерили шагами Полев и Рощин, о чем-то вполголоса яростно споря; Лорингофен чуть поодаль что-то виновато говорил Озерцеву, а тот махал руками, пытаясь остановить его излияния. Вислоцкий примостился в углу у окна с маленькой книгой в черном сафьяновом переплете. Тулупов что-то увлеченно рассказывал, похоже, изображая в лицах некую сцену и вызывая взрывы хохота большой компании, которая собралась вокруг него.

Последнее зрелище показалось Александру неприятным, был в нем сладковатый привкус подобострастия. Он поспешил отвести взгляд – и тут же встретился глазами с профессором, который заинтересованно смотрел на него снизу вверх, кривовато улыбаясь и заложив руки за спину. Дождавшись, пока они с Митей спустятся еще на пару ступенек, Леви шагнул на середину вестибюля и хлопнул в ладоши.

– Приветствую вас, господа! – по-юношески звонкий голос разнесся под сводами Корпуса. Леви ступил в полосу бледного солнечного света. – Мы с вами уже немного знакомы, мы говорили о теории боевой магии и ее роли в современной войне, кто-то даже взял у меня экземпляр моих «Принципов современной магической войны», – слегка улыбнувшись, он кивнул Тулупову. – Я предполагал сегодня познакомить вас со своим видением поединка между магами, битвы и осады с их участием. Однако сегодня такой прекрасный октябрьский день, что сидеть в душном классе непростительно, вы не находите? – Улыбка Леви стала шире, в ней вдруг появилось что-то шальное.

Студенты переглядывались – кто настороженно, кто в предвкушении, кто просто озадаченно. Долго мучиться догадками профессор их не заставил: разгладив обшлаг синего сюртука, он махнул рукой в сторону двери.

– Идемте, господа! Проведем урок в парке. Я посмотрю, чего вы стоите в деле, а вы – на что способны вы сами и ваши соученики. Вперед! – На последнем слове голос профессора взлетел чуть выше, и в нем явственно прорвался французский акцент, что нисколько Леви не смутило: развернувшись на каблуках, он стремительно зашагал прочь из вестибюля.

Александр в смутной тревоге хмыкнул себе под нос: боевая магия никогда не была его сильной стороной, и сразу подумалось, что тут отличиться будет непросто. Вокруг возбужденно шумели, норовили обогнать друг друга в дверях, торопясь за профессором, и Александр с досадой подумал, что, кажется, чем-то обеспокоен он один.

– Саша! Да что же ты замер?! – Митя потянул его за рукав. – Пойдем скорее! Леви же, говорят, мастер магии воды, представляешь, если мы сейчас к каналу пойдем и он что-нибудь покажет?!

– Или к Кухонному пруду, и лучшие жабы выйдут ему навстречу! – поддразнил его Александр, но с места все-таки тронулся, не пытаясь, однако, кого-нибудь опередить.

– Ох, да ну тебя! – Митя в сердцах махнул рукой. – С тобой самое интересное пропустишь. Ты иногда совсем как дед! – И он скорее нырнул в редеющую толпу.

Александр не стал уточнять, чей именно дед – Митин или его собственный, старый князь Елецкий. Верно было главное: он иногда в самом деле форменный дедушка – степенный и сварливый. Профессор Леви точно этого не одобрит, ну что ж, такая, видно, судьба. Александр дождался, когда в дверях перестанут толкаться, и двинулся следом за всеми.

Стоило выйти на крыльцо Корпуса, как сразу потянуло свежим ветром, который обещал по-настоящему холодный вечер и, казалось, нес дождь со стороны Петербурга. По мнению Александра, не было лучше времени года, чем осень, так что он с удовольствием вдохнул ненастную прохладу и зашагал по аллее, усыпанной листьями ольхи и клена.

Парк, окружавший Корпус, когда-то был частью другого – великолепного, украшенного множеством беседок, статуй и всяких «забав» и «руин». Потом его отгородили – сам Корпус тогда еще считался резиденцией кого-то из великих князей, – сначала переустроили, потом основательно запустили, и вот несколько лет назад, перед тем как пригласить наставников и свезти со всей страны учеников, привели в порядок снова. Теперь здесь были аккуратные прямые аллеи, которые окаймляли клены, ольхи и березы, несколько каналов, пруд, окруженный плакучими ивами, и фонтан. В центре фонтана сидел сам Вольга Святославич^[2], святой покровитель русских чародеев, и улыбался до того хитро, будто собирался не превратиться в карпа вроде того, что аккуратно держал в руке, а слопать его, даже не сварив ухи. Другой рукой он поднимал чарку, приветствуя продолжателей своего дела.

Александру фонтан скорее нравился, хоть и было с первого дня интересно, о чем думал скульптор, создавая лицо святого. А еще больше ему нравились уединенные аллеи и каналы. В парке приятно было укрыться от шума и дел, и теперь казалось странным здесь упражняться. Конечно, боевая магия профессора Леви была неотделима от стихий, а здешняя природа стихийной силой так и дышала, и все же ее тишина ни с чем таким не вязалась. Даже сейчас, когда со стороны Нижних домов время от времени доносились голоса младших учеников, общее впечатление умиротворения и спокойствия не разрушалось.

– Итак, господа! – голос профессора ворвался в его мысли.

Оглядевшись, Александр запоздало сообразил, что они, похоже, добрались куда шли и теперь стоят на берегу пруда. Все смотрели на наставника: кто настороженно, кто с нетерпением и интересом.

– Приступим! – взмахнув рукой, Леви прогнал легкую рябь по воде, озорно улыбнулся и принялся расхаживать по берегу. – Видите ли, мне представляется, что все вы уже далеко не дети. Будь сейчас война, каждый из вас пошел бы солдатом, – в его глазах промелькнул опасный азарт. – Каждый, – он выделил это слово, – совершал бы подвиги, ходил бы в атаку и, может быть, уже покрыл бы себя славой. Вы готовы к этому, господа. – Налетевший ветер растрепал его седые волосы и придал ему вид донельзя романтический. – Поэтому я не считаю, что вам нужна какая-то там теория боевой магии. Теория! – презрения профессор не скрывал. – Да вы же знаете ее! Знаете давно и прочно, еще в первые три года прочли все возможные учебники. Разве не так? – Он требовательно всмотрелся в слушателей.

Повисло короткое молчание, несколько человек переглянулись, а потом Тулупов с неожиданной порывистостью подался вперед и откликнулся:

– Так, профессор!

Остальные немного неуверенно, но все-таки согласно загудели. Александр молчал, заложив руки за спину. Ему не слишком нравилось, куда все идет. По его мнению, теории вообще много не бывает и вспомнить основы всегда имеет смысл. Профессор Леви явно смотрел на это иначе: вновь взмахнув рукой, он закрутил в центре пруда довольно большой водоворот и, не успокаивая его, снова взглянул на учеников.

– Мне нравится ваш ответ, господа. Потому что он позволит нам не тратить время впустую, – его глаза разгорелись ярче. – В бою нет места теории, у вас не будет времени ее вспоминать. Все, что должно быть здесь, – профессор приложил руку к груди, – четкое понимание, какая стихия вас зовет и какой из смертоносных обликов она готова для вас принять. Все, чему место здесь, – он коснулся пальцами виска, – понимание уязвимых мест противника, умение верно и быстро нанести удар. И поскольку познакомиться мы с вами успели, сейчас этим и займемся. Ищите, господа! – Слегка взмахнув второй рукой, профессор устроил еще один водоворот в другом конце пруда. – Ищите связь со своей стихией. Вы чародеи, ваше оружие – вокруг вас. – Он небрежно раскинул руки. Оба водоворота сперва замедлились, а потом и вовсе остановились, будто их и не было.

К такому погружению в боевую магию мало кто был готов. Некоторые сделали пару неуверенных шагов к воде, надеясь, должно быть, что она откликнется. Другие склонились к траве, вероятно, пытаясь почуять, не отзовется ли им земля. Несколько человек вели носом по ветру, как борзые, ищущие запах добычи: пытались установить связь с воздухом.

Александр не нашел Митю рядом, а потом увидел, что друг с упоенно-счастливым лицом устроился на краю пруда и уже поднял несколько небольших фонтанов. Струи воды танцевали, переплетаясь между собой. Ему-то не составило труда найти собственную стихию. Сам Александр пока чувствовал внутри только прискорбную пустоту, хотя пару лет назад и начал понемногу ощущать связь с землей. И похоже, такие трудности были знакомы не ему одному.

– Люсьен… Иванович! – Отчество плохо подходило эксцентричному французу, но Озерцев, который сейчас неуверенно тянул руку, по-другому не умел. – Люсьен Иванович! – тверже повторил он. – Но что делать, если я никогда не думал о стихиях в бою? Да и о бое самом, если честно, не думал… Не представлял никогда, что может мне отозваться, если до этого дойдет. Как быть?

Усмехнувшись, профессор Леви бросил на него лукавый взгляд. А потом его быстрая гибкая рука взлетела вверх, описала дугу, будто стягивая к себе весь гулявший по парку ветер, и метнула в Озерцева длинное копье, сплетенное из воздушных потоков.

Кто-то вскрикнул, кто-то ахнул. Александр хотел было броситься на помощь, а Полев опередил его – бросился, но все еще слишком медленно, ни один из них не успел бы. Копье, прозрачное, но различимое, летело прямиком Озерцеву в лицо.

– Ох ты, господи! – громко выдохнул он, попятился, неловко шлепнулся на холодную землю и вскинул обе руки перед собой.

И мгновенно к ним рванулась, будто живая, вода из пруда, соткала между ними щит из сотен тысяч мельчайших капель и струй, заставила копье увязнуть.

– Ох ты, господи… – растерянно повторил Озерцев, по-прежнему сидя на земле и глядя на щит у себя в руках.

– Вот видите, мсье Озерцев. – Слегка улыбаясь, профессор Леви развеял остатки копья. – Сама стихия ответила вам на вопрос: неважно, для чего вы призывали ее прежде и мыслили ли хоть раз себя солдатом. Каждый чародей – часть мира и связан с ним через свою стихию. Умейте слушать и слышать, этого достаточно, чтобы она вас нашла и встала на вашу защиту или превратилась в ваше оружие, когда необходимо. А теперь за дело, господа, урок только начался! – Профессор шагнул в сторону от пруда, в тень деревьев. – Слушайте свою стихию, выбирайте противника и атакуйте. Или, если не успеете, обороняйтесь. Чем быстрее вы сделаете первый шаг сейчас, тем увереннее будете в дальнейшем. Allez! – Он явно был уверен, что объяснений вполне достаточно на сегодня.

Ученики по-прежнему озадаченно переглядывались, будто ища друг у друга ответов. Кто-то робел, кто-то, кажется, сомневался, нет ли подвоха и не проверяет ли их профессор. Вдруг сперва вызовет на бой, по сути, на настоящий чародейский поединок, а потом особо раздухарившихся уличит в том, что слишком разошлись, забыли о правилах Корпуса и законах обращения с магией? Ничего нет важнее правил и законов, верно же? Ведь верно? Им твердили об этом все первые три года учебы, не могло же все вмиг измениться? Не могло?..

Александр был озадачен лихостью профессора Леви, но его в первую очередь тревожило совсем не то, что правилами пренебрегли, а то, с какой бесшабашной легкостью это сделали. А если кто-то пострадает? Вдруг сойдутся бретер и кто-то вроде Озерцева? Разве не следует позаботиться о безопасности упражнений? Или, раз они теперь старшие ученики, такие мелочи больше не имеют значения?

Конечно, высказать такие опасения вслух значило расписаться в собственной трусости, и Александр был твердо намерен держать язык за зубами. Однако побелевшее лицо Озерцева и летящее в него копье так и стояли перед глазами, и это зрелище пугало. И, несмотря на это, Александр сделал то, чего сам от себя не ожидал, – атаковал первым.

Он потянулся к прохладной осенней земле, позвал, и та лениво, будто нехотя, откликнулась. Поднялась в двух шагах от Александра, вспенилась невысоким фонтаном, в воздухе сами собой слепились этакие земляные снежки – кривоватые и довольно рыхлые. Штук пять зависли шеренгой, а потом сорвались с места и устремились к Озерцеву.

Тот, похоже, не ожидал новой атаки так скоро: едва успел подняться на ноги и отряхнуть форменный сюртук, а тут уже земляные ядра несутся навстречу. Впрочем, во второй раз он отреагировал гораздо быстрее, в несколько взмахов рук соткал щит. И тут же по-детски радостно заулыбался при виде того, как «снаряды» размокают в струях воды.

– Браво, Озерцев! – профессор азартно хлопнул в ладоши. – Второй раз лучше!

– Отлично, Тося! – воскликнул Полев, как будто и ему можно было повышать голос во время урока. – Так его! Ату Князя!

Сам он одновременно с этими ободряющими криками успевал осыпать Рощина мелкими солнечными иглами – судя по тому, как тот уворачивался, жгучими и небезопасными. Но вот по взмаху руки Жанно поднялась земля, слепилась в небольшого медведя, и этот медведь несильно стукнул Полева лапой по макушке. Получилось до того уморительно, что Александр тихо рассмеялся, и расплата за невнимательность немедленно его настигла: сверху обрушились струи холодной воды, будто кто-то опрокинул ему на голову ведро.

Ошарашенно встряхиваясь и пытаясь проморгаться, он пошатнулся, отступил на пару шагов и заозирался в поисках ловкого противника. Озерцев прямо напротив сиял смущенной, но весьма довольной улыбкой.

– У меня есть теплый шарф! – после короткой паузы воскликнул он и приобрел чуть виноватый вид. – Очень мягкий. Я принесу после урока!

– О, не стоит беспокойства! – с легким полупоклоном отозвался Александр, выждал немного – и метнул в противника куда более увесистое земляное ядро.

«Странное дело, но это неприлично увлекательно, – подумал он, наслаждаясь тем, как магия поет в жилах, как по первому зову откликается земля, которая обычно будто дремала, когда он к ней обращался. – А ведь я никогда не чувствовал себя солдатом…»

Сейчас Александр позабыл собственные мысли о том, что боевая магия бесконечно ему чужда, – до того сладостной и легкой она казалась в обращении. Будто танец, будто игра. Будто ничего другого не надо в жизни. Он широко заулыбался, укрылся земляным щитом от нового водного потока и осыпал Озерцева десятками крошечных земляных снарядов. Которые, впрочем, немедленно были пойманы сетью, сплетенной из тонких водных струй.

Александр привык считать, что нет занятия более будоражащего, чем игра ума, но вдруг обнаружил, что поединок захватил его с головой. Он казался себе легким, быстрым, изобретательным – хоть сейчас на магическую дуэль с кем угодно. Да вот хоть с профессором Леви, который так и следил поблескивающими глазами за учениками. А что? Почему бы и нет? Чем он, князь Елецкий, не противник герою роялистского восстания?!

Впрочем, хватило взгляда по сторонам, чтобы унять пыл: Александр вдруг увидел в деле Тулупова. Тот шагнул ближе к краю пруда. По беззаботному лицу и насмешливой полуулыбке казалось, что ему ничего не стоит танец со стихией. Водные потоки откликались по одному движению, ластились к ладоням, трепетали в нетерпении – и с легкостью превращались в веревки, плети и удавки.

В противники Тулупов выбрал Лорингофена: то и дело атаковал его длинным водяным кнутом, не давая уклониться и больно хлеща по запястью, если тот закрывался рукой. Лорингофен в ответ снова и снова вздыбливал землю у противника под ногами, не давая ему подступить ближе, но никак не мог ни создать надежный щит, ни сам пойти в атаку.

– Лорингофен, и тут скажешь, что дело не в воле, а? – отрывисто рассмеялся смуглый и смазливый Николя Назиров, который в это время развлекался тем, что слепил Митю солнечными вспышками. – Ты решителен и тверд, как благородный Гектор? «В тебе и воля, и стремленье»? – насмехаясь, он цитировал державинскую «Оду чесменскому чародею», и это вызывало досаду: даже Александр, не знакомый близко с Лорингофеном, знал, что дед его в том сражении пожертвовал собой, чтобы спасти свою команду.

– В нем и воля, и стремленье, но никакого разуменья! – басовито хохотнул где-то рядом Модест Винклер, вторя приятелю.

Лорингофен побледнел, швырнул в Тулупова увесистый земляной заряд – и промахнулся на пару дюймов.

– Allez, Лорингофен! Быстрее, точнее! Резче! – послышался явно недовольный голос Леви, который расхаживал из стороны в сторону, наблюдая, кажется, за всеми схватками разом. – Вы огорчаете! Неточности – ваша смерть, надо помнить!

«Да какого ж черта?!» – Александр стиснул зубы.

Нет, он не был из тех отчаянных поборников справедливости, которые готовы бросаться в бой за любого, кого вроде как обидели, и не считал сраженье за добро делом своей жизни. Но только слепой не разглядел бы, что с Лорингофеном что-то не так. Может быть, дело и в недостаточной воле или даже в «нехватке разуменья», но разве это не низко – целой компанией издеваться над ним прилюдно? И разве профессор не должен это прекратить?

Александр кое-как отбил новую атаку Озерцева, все-таки получив небольшую порцию воды в лицо, и покосился в сторону Леви. Спросить, впрочем, ничего не успел: прежде чем он хоть что-то сказал, раздался другой голос, гортанный и резкий, с заметным польским акцентом:

– Прошу прощения, профессор, разрешите задать вопрос? – Вислоцкий с силой оттолкнул противника воздушным щитом и вскинул руку, чтобы привлечь к себе внимание.

– Разумеется, Вислоцкий! Bien sur! – профессор явно пребывал в прекрасном настроении.

– Нам разрешено во время боя словесно атаковать чужих противников?

Александр услышал, как Назиров рассмеялся, а Тулупов презрительно хмыкнул. Должно быть, вопрос Вислоцкого они сочли попыткой попросту наябедничать наставнику и тем самым прекратить то, что пришлось не по нраву. Тем приятнее им, вероятно, было услышать ответ, поскольку профессор Леви откликнулся не задумываясь:

– О, bien sur! – Он взмахнул рукой, будто от комара отмахнулся. – Словесно, магически – атакуйте как угодно, исключая лишь прямое физическое воздействие, – профессор показал кулак, – или оружие. Не забывайте, как жестока магическая дуэль!

Слова Леви развязали руки Назирову: отвлекшись от Мити, противостояние с которым, кажется, ему наскучило, он заставил солнечную вспышку полыхнуть перед носом Лорингофена. Тот взмахнул руками и чуть не потерял равновесие под смех Винклера и присоединившегося к нему Тулупова.

Веселье наконец привлекло внимание его друзей: Полев и Рощин забыли о схватке и недобро уставились на развернувшуюся перед ними сцену. Не сговариваясь, они шагнули вперед с явным намерением вмешаться, но и их опередили. Над головой Тулупова взметнулась длинная, тугая семихвостая плеть и с силой хлестнула его сперва между лопаток, а потом и по затылку.

Тулупов вскрикнул, покачнулся и разом перестал атаковать.

– Ай, хорош пан! – воскликнул Полев. Рощин одобрительно кивнул и улыбнулся.

– Да чтоб тебя!.. – Тулупов развернулся на каблуках, прижимая руку к затылку. Между пальцев показалась кровь. – Поляк ясновельможный… – он сверлил Вислоцкого взглядом, и эти слова в его устах звучали настоящим оскорблением.

– Пресветлый князь? – вопросительно вскинув брови и в точности скопировав его тон, протянул Вислоцкий. Он не улыбался, но в его лице с легкостью читалось злое веселье, а в позе – голова вскинута, руки скрещены на груди – вызов.

Вот только вызов принял не Тулупов. Новые вспышки, ярче прежних, замелькали одна за другой у Вислоцкого перед глазами по взмаху руки Назирова. Он тряхнул головой, заморгал, попытался закрыться локтем, нетвердо шагнул в сторону, и тут земля у него под ногами расплылась размокшей грязью – это Винклер вступил в дело.

Александр знал этих двоих еще по первым годам в Корпусе и хорошо помнил их умение и страсть искать себе покровителя и предводителя. Едва таковой находился, они принимались служить ему с такой угодливостью, будто он был императором Всероссийским. Так им, похоже, слаще жилось, а дни шли веселее. Заносчивый, надменный Тулупов на роль такого покровителя-предводителя превосходно подходил.

Злясь разом на «миньонов», которыми в его глазах окончательно стали Назиров и Винклер, на Тулупова и заодно на профессора Леви, Александр нехотя шагнул вперед. Нет, у него нет ни единой причины вмешиваться. Но разве он может не вмешаться?

Он потянулся к теплой земле под ногами, гудящей и натруженной после того, как ее столько тревожили магией, и ровно в этот момент к ладони Тулупова прильнул тонкий водный поток. Обратившись туго сплетенной удавкой, он устремился к поднимавшемуся с колен Вислоцкому и захлестнулся у него на шее. Вторая удавка появилась почти сразу, но тут Александр успел, и на ее пути выросла невысокая земляная стена. Впрочем, первая водяная петля уже вовсю затягивалась у жертвы на шее. На губах Тулупова расцвела улыбка.

К общему ужасу отчетливо послышался хрип.

– Довольно! – голос профессора прозвучал так зычно, что стало вдруг очень легко вообразить, как он командует полком. – Господин Тулупов, я сказал: довольно! – Он размашисто шагнул от своей ивы и в несколько шагов оказался рядом с поединком.

Удавка на шее Вислоцкого распалась, легла обратно в землю созданная Александром стена, все прочие схватки разом прекратились. Только ветер тихо шелестел листьями и тревожил гладь пруда. Долгих несколько секунд понадобилось Александру, чтобы осознать: профессор одной своей волей погасил всю их магию.

Рука профессора легла на плечо Тулупова, синие глаза смотрели холодно и гневно.

– Как это понимать, Тулупов? – Французский акцент с каждым словом становился отчетливее. – Вы не в состоянии отличить учебный поединок от дуэли насмерть?

– Я… – Тулупов выглядел не столько пристыженным, сколько растерянным, но смотреть профессору в глаза в любом случае не мог. – Простите, Люсьен Иванович, я… отвлекся. Вернее, забылся в азарте и сделал неоправданный ход, – он наконец поднял взгляд, настороженный и неуверенный.

– О, прощения нужно просить не у меня, – гнев по-прежнему светился в глазах профессора. – Вам следует извиниться перед тем, чью жизнь вы подвергли риску.

Стало так тихо, как будто даже ветер над парком затаил дыхание в ожидании ответа. По лицу Тулупова, на котором за несколько секунд отразилось множество чувств, Александр сказал бы, что раскаяния среди них точно не было. Зато было нечто вроде страха перед профессором Леви.

Наконец, прервав затянувшуюся паузу, он все-таки произнес:

– Вислоцкий… мои извинения, – и слегка склонил голову перед тем, кого только что чуть не задушил.

Вислоцкий, все еще потиравший шею, смерил его взглядом, а потом коротко кивнул:

– Извинения приняты.

По его непроницаемому лицу Александр не решился бы сказать, искренен ли он.

На мгновение стало еще тише, а потом разом вернулись все звуки: пошли разговоры, кто-то с облегчением рассмеялся, стал слышен шелест листвы над головой.

Профессор Леви улыбнулся вполне беззаботно, а потом похлопал в ладоши, привлекая к себе внимание:

– Господа, господа, не торопитесь! Давайте завершим урок по всем правилам, – дождавшись тишины, он продолжил: – Сегодня вы почувствовали свою боевую связь со стихиями, и это прекрасно. Вы все держались достойно, хоть не у всех получалось одинаково легко. До следующего урока вы можете тренироваться здесь, в дни, когда нет дождя, пригласив меня в качестве наблюдателя. Все, кроме господина Тулупова. Вас, Тулупов, я попрошу приглашать для упражнений лично меня. – Леви встретился с учеником взглядом и с нажимом добавил: – Никого более.

Повисла пауза. С одной стороны, упражняться с наставником было вроде как не только честью, но и своеобразной удачей – у кого можно лучше научиться боевой магии, чем у героя многих сражений? С другой – и круглый дурак понял бы, что профессор только что выделил Тулупова как недостаточно надежного и честного.

Разве это не наказание? И, что намного хуже, не унижение?

Лицо Тулупова застыло. Дураком он не был и все прекрасно понял. Александр с любопытством следил за тем, как остальные вглядываются в него в ожидании реакции, а сам он все длит чересчур долгую паузу. Наконец желание сохранить лицо победило, и Тулупов, к разочарованию тех, кто ждал интересной сцены, послушно склонил голову.

– Да, профессор, – негромко произнес он, не поднимая взгляд. – Я все понял. Никого более.

– Отлично! – профессор прямо-таки просиял и снова обвел взглядом учеников. – Вдвойне отлично, потому что, если кое-что исправить, из вас, вероятно, выйдет прекрасный боевой чародей. То же самое могу сказать о вас, Рощин.

Тот смущенно улыбнулся и отвел взгляд. Профессор негромко рассмеялся:

– Да-да, не смущайтесь! Не вам смущаться. Не так часто мне доводится видеть настолько хорошую связь со стихией, как у вас – с землей. Вы отлично ее чувствуете и контролируете, надеюсь вскоре увидеть, как еще вы способны обращать ее в оружие. Назиров, Вислоцкий, Полев, – Леви обвел оценивающим взглядом всех троих по очереди, – ваша способность чувствовать и применять избранную стихию выше всяких похвал. А вот контролировать ее, увы, пока нет, – голос профессора стал строже, а взгляд серьезнее. – Помните: в бою ваша задача – быть не жестоким, а успешным и эффективным. Для этого нужно уметь вовремя атаковать, вовремя изменить направление атаки и своевременно сдержаться.

Из всех троих кивнул, пусть и нехотя, но соглашаясь с наставником, один Вислоцкий. Полев упрямо нахмурился, Назиров поджал губы, то ли тоже упрямясь, то ли злясь. А потом стало не до наблюдений за другими: профессор произнес фамилию Александра.

– Елецкий! Вы были хороши сегодня, разве что до крайности сдержанны в каждом приеме. У меня даже нет к вам особенных замечаний, однако… – Тонкие губы профессора изогнулись в насмешливой улыбке. – Что-то мне подсказывает, что мой предмет не является, да и не станет для вас главным.

Приходилось признать, хоть и про себя, что профессор прав: мало было на свете вещей, которые казались Александру столь же бессмысленными, сколь дуэли. Ну и Тосю не хотелось задеть в поединке, вот вам и сдержанность, о чем, конечно, не тянуло говорить лихому Люсьену Леви. Который уже сосредоточился на других учениках:

– Озерцев, Ховрин, вам следует быть решительнее, не бойтесь собственной стихии. Лорингофен… – профессор запнулся, по его лицу прошла тень, затем он с нажимом добавил: – Я жду от вас большего. Намного большего, потому как знаю, на что вы способны. Извольте соответствовать, вы это можете. – Невозможно было не заметить, как Федя подобрался, услышав эти слова. Болезненная складка залегла между его бровей. Леви между тем продолжал: – Но более подробную оценку вы получите на следующем уроке. На этом все, господа! – он слегка повысил голос. – К следующему уроку я жду от вас подробных работ об истории примечательных магических дуэлей – от первых известных до сегодняшних. И не забудьте уделить внимание тому, в каких случаях они были или не были смертельными и почему. На уроке же займемся первой отработкой вашего взаимодействия со стихией огня и посмотрим на результаты. Отдыхайте.

С этими словами Леви вдруг развернулся на каблуках, сцепил руки за спиной и размашисто зашагал вглубь парка, будто и не вел только что урок и не ждал от учеников вопросов.