Останки тела были отправлены для исследования в институт судебной медицины. Дельмас улетел на вертолете вместе с прокурором. Мы с Рейно снова вышли на лесную тропу. Все еще ошарашенные, мы ступали очень осторожно и изо всех сил пытались найти ответ нового уравнения, которое не имело решения.

Рейно шел впереди. Он был молчалив как никогда. Перебирал в голове все долгие годы неудачного расследования, свои воспоминания и печальный конец карьеры. Перекошенная дверь, которая никак не желает закрываться, – серьезное испытание для нервов. И все же расклад изменился. Рейно протянул мне руку, чтобы помочь перелезть через упавшее дерево.

– Когда мы с Марсо отправлялись в лес, поначалу я шел впереди. Потом он быстро взял командование на себя. Он прокладывал маршруты по карте, всегда приводил здравые аргументы, толково их обосновывал, рассказывал о Жад много такого, чего я не знал. Я любил слушать, как он о ней говорит.

У него перехватило горло, я опустила глаза. Мне тоже это причиняло боль. Я задрала ногу, собираясь перебраться через препятствие, и Рейно увидел мою лодыжку. Он положил на нее ладонь, остановив меня:

– Эта татуировка… Такая же, как у Жад.

– Да. Ты помнишь? Это она меня попросила. Мы сделали их в один день. Теперь, когда я об этом думаю… Это было чем-то вроде признания вины… перед отцом. Вот он, тот самолет. Она не набралась смелости мне рассказать, но заставила набить его на коже – на всю жизнь.

Рейно мягко одернул край моих брюк, прикрыв лодыжку. Мы снова тронулись в путь. Нас окружили звуки живой природы. Мягкий грунт приглушал хруст веток под ногами. Деревья обступили меня как старые друзья, от их толстых стволов исходило чувство молчаливого умиротворения. Я замедлила шаг и прижала ладонь к шершавой коре столетнего дуба, позволив его спокойной силе вернуть меня к действительности. Воздух был густым от запахов земли и смолы, таких знакомых, напоминавших мне о том, что вопреки любым человеческим трагедиям жизнь продолжает свой неизменный ход. От легкого ветерка листья у нас над головами зашелестели и, как мне показалось, стали нашептывать тайны, которые я опасалась услышать. Тем не менее лес, как всегда, меня успокоил, этот тысячелетний организм, насколько смог, развеял мое горе своим непрерывным дыханием.

■■■

Сев в машину, Рейно включил радио. Всю обратную дорогу нас сопровождали новости. О деле говорили повсюду. Упоминалось имя Рейно. Звучали отрывки из интервью времен расследования. Дремавшее двадцать лет напряжение прорвалось наружу. “Делом Миллеров” заинтересовалась вся страна. Мне на телефон пришло множество сообщений, в основном с незнакомых номеров, наверное, от журналистов. А потом еще одно, от Эдуара, издателя Марсо, простое, без обиняков:

Когда мы сможем встретиться и поговорить о неизданной рукописи Марсо? Она действительно у тебя?

В другое время вся эта несносная активность, эта назойливость вызвали бы у меня отвращение. Но сейчас моя голова была занята другим. У меня возникла невероятная, просто ужасная гипотеза, и это мучило меня. Мне нужно было ее проверить. Я пыталась связать мои воспоминания между собой. Одни сталкивались и разлетались в разные стороны, другие неожиданным образом соединялись, как фрагменты незнакомого пазла.

Мы приехали в шале. Рейно предложил мне выпить чего-нибудь тонизирующего, немножко передохнуть, чтобы собраться с мыслями. Я отказалась и села за руль “порше”: мне нужно было возвращаться. Нужно было раньше других понять, что случилось на самом деле. Разобраться с этим раз и навсегда.

■■■

У меня перед домом жандармы сдерживали натиск стаи журналистов. Было около часа дня. Наше жилище превратилось в своего рода достопримечательность, которую охраняли подчиненные Дельмаса. В конце концов, он, наверное, не так уж плох. Я кое-как расчистила себе дорогу через толпу, раздосадованная тем, что меня успели тысячу раз сфотографировать за рулем вызывающе яркой машины Алексиса. Я припарковалась как можно ближе к входу и вбежала в дом. Перепрыгивая через ступеньки, взлетела по лестнице на второй этаж, в комнату Бенжамена.

Нужно быть матерью, чтобы это понять. Чтобы догадаться, чтобы простить. Я вертелась на месте, запустив пальцы в волосы и умирая от тревоги. Я открыла шкафы, порылась где только могла. Ни под стопками одежды, ни под столом и полками, ни сверху я ничего не нашла. Я вытряхнула ящики письменного стола, набитые всякими принадлежностями и ребячьими сокровищами, обнаружила бумажки с какими-то рисунками, стеклянный шарик, кусочки разноцветного пластика. Перевернула кровать, смела с полок все книги. Потом замерла и повернулась к ящику, наполненному бумагой для рисования. Я его выгребла и нашла на дне стопку аккуратно сложенных листков.

Недостающие главы рукописи.

Бенжамен всегда относился к кабинету отца как к игровой площадке. Он таскал у него бумагу, листы, на которых не было заметок. Марсо не возражал… Вот только на этот раз Бенжамен, скорее всего, прочитал то, что не следовало. Ему стало страшно, и он захотел защитить отца. Он тоже всегда тщательно прятал свои секреты, как и Марсо. Каков отец, таков и сын. Может, испугался, что я узнаю, побоялся, что родители поссорятся, а то и разойдутся? Это был его самый большой страх: он рассказал о нем только психологу. Страх, в котором мой собственный сын не мог мне признаться и который после гибели отца превратился в заикание. Мне показалось, что вся я ссохлась в комок.

Я снова принялась за начатое на яхте чтение, только теперь я сидела на детской кровати сына.

Сейчас у меня в руках была, судя по всему, глава под названием “Несчастный случай на озере”.

Это было за месяц до гибели Жад. Алексис, Роллен, Жад и я были на вечеринке, устроенной нашим приятелем по случаю его двадцатилетия. В просторном семейном доме на берегу озера. Каждый из нас по очереди преодолевал этот важный рубеж. Один за другим, мы отмечали двадцатый день рождения, соперничая в изобретательности и порой впадая в крайности.

В тот июньский вечер стояла хорошая погода, и веселье переместилось из дома на террасу. Я много выпил, как и большинство моих приятелей, и среди них стали вспыхивать беспричинные ссоры. Жад чувствовала, что неприятностей не избежать. Со мной срочно нужно было что-то делать, поскольку я уже не держался на ногах. Она дала сигнал, что нам четверым пора уезжать. Это было в два часа, спустя полчаса после того, как одного дебошира вытолкали вон. Я был не в состоянии вести машину. Жад еще не получила водительские права и отдала ключи Роллену, наименее пьяному из нас. Алексис настаивал на том, что тоже способен сесть за руль. Я растянулся на заднем сиденье машины, положив голову на колени Жад. Роллен несся по извилистой дороге вдоль озера, а Алексис дурачился, делая вид, что хочет отнять у него руль. Роллен сосредоточился на педалях и ручке переключения передач, а Алексис с пассажирского места резко дергал руль, и нас бросало из стороны в сторону.

Вдруг в свете фар на долю секунды появился велосипед без заднего фонаря.

Мы ехали на небольшой скорости, но Роллен в этот момент не смотрел на дорогу, а Алексис крутанул руль и сбросил велосипедиста в канаву, которая спускалась от дороги к озеру. Роллен сразу же остановил машину, мы все страшно испугались. Роллен с Алексисом мигом протрезвели. Я по-прежнему почти ничего не соображал и, толком не понимая смысл происходящего, почувствовал, что всех в машине охватила паника.

Алексис велел ехать дальше. Мы были пьяны, парень на велике наверняка тоже. Завтра выползет из канавы, он явно не видел, что случилось, было очень темно. А машина… скорее всего, с ней все в порядке. В худшем случае я сумею парой ударов молотка выправить вмятину. Не в первый раз, я это умею.

На следующий день в газете появилась заметка о велосипедисте, которого нашли на берегу озера. У него в крови было много алкоголя, и он находился в коме. Видимо, он упал с велосипеда, скатился по каменистому склону и рухнул на пляж, покрытый галькой. Ничего подозрительного обнаружено не было. Окольным путем мы выяснили, что это был тот самый парень, которого выгнали с вечеринки: уходя, он украл велосипед, возможно даже не соображая, что делает. Мы кое-как переварили эту новость. Но у Жад она пробудила глубоко скрытую душевную травму.

Она призналась мне в этом. Ее совести был не по силам еще один груз вины. Я испугался за нас обоих: а вдруг она обо всем расскажет, в особенности о несчастье с отцом. Я снова попросил ее помалкивать об этом. Тем более что не она была за рулем…

[…]

Я покопалась в памяти, но о той заметке так ничего и не вспомнила. Только что-то неопределенное. Однако на этом все не закончилось. О той вечеринке нам задавали много вопросов. Меня там не было, но я припомнила, как жандармы допрашивали всех, кто на ней присутствовал.

Значит, это были они. И не признались.

У меня голова пошла кругом. Я прислонилась к стене и на несколько секунд закрыла глаза.

И перевернула страницу. А вот и глава, которую Марсо назвал “Исчезновение Жад”.

[…]

Через месяц после того дорожного происшествия мы отправились в поход в горы. Чтобы несколько дней побродить по горам и лесам, ночуя в палатках и горных приютах. На второй день утром по радио в приюте мы услышали, что велосипедист в коме только что умер. Жад до самого вечера не произнесла ни слова.

На закате, когда мы разбивали лагерь и каждый занимался своим делом, она ушла в лес и пропала. Мы сбились с ног, разыскивая ее до самой темноты. Найти ее было невозможно. Во всяком случае, я внушил это Алексису и Роллену, которые сходили с ума от тревоги.

Я нашел Жад.

Она висела на ветке около узенькой тропки, где почти никто не ходил. Она использовала свое альпинистское снаряжение. Я так на себя злился, я до сих пор на себя злюсь. Принуждая ее молчать все это время, я думал, что защищаю ее, защищаю нас обоих, а на самом деле заставил ее медленно угасать под гнетом раскаяния. Она не выдержала. И положила конец своему существованию.

В каком-то смысле я совершил преступление. Мне не хотелось осквернять ее память, а главное, хотелось, чтобы все считали ее живой и оставалась надежда, что она вернется домой, что все окажется просто банальной неприятностью.

Я прекрасно знаю лес, горы и маршруты, по которым мы ходили. Я спрятал тело, сначала в ложе реки, у подножия склона. Неподалеку от водопадов, где мне случалось удить рыбу. Я завалил тело толстым слоем гальки в выемке глубиной около метра. Так она была недосягаема ни для чего и ни для кого, даже для собак, которых пускали разыскивать ее следы с самых первых дней расследования.

Потом, когда время собак и поисковых отрядов миновало, я подобрал для нее вечное пристанище, более подходящее, вырытое в земле, там, где никто никогда не стал бы копаться. Разве что расшифровал бы тайный код на задней стороне обложек моих романов.

Эта история перевернула мне всю душу. Марсо как никто умел рассказывать такие истории. Но в этой имелось вопиющее противоречие.

Жад умерла не оттого, что повесилась, как он мог предположить, обнаружив ее.

Человек не может повеситься, если у него переломаны обе ноги и раздроблена рука.