Большая стрелка на стенных часах в гостиной еще не доползла до восьми часов вечера. Их привычного тиканья почти не было слышно, его заглушал доносившийся снаружи шум. День клонился к закату, я заметила, как между кленами на подъездной дороге замелькали огоньки нескольких машин. В старом книжном шкафу, доставшемся мне от бабушки Луизы, от глухого рева мотора задрожали стекла: ко входу подкатил спортивный автомобиль Алексиса. Я смотрела в окно, как он с лучезарной улыбкой выходит из своей роскошной тачки. Как обычно, уверенный в себе. Бенжамен уже крутился возле его сверкающей машины. Алексис поднял его, и теперь он болтался в воздухе вниз головой, как тряпичная кукла. Я услышала, как они хохочут, и тоже улыбнулась. Потом они бросились бежать как сумасшедшие и с воплями скрылись в глубине сада.
Марсо спустился по лестнице, недавно перекрашенной в белый цвет – основной в интерьере нашего дома. Я люблю свет. Благодаря широким оконным проемам, которые выходят на озеро, и отблескам горных вершин он всегда у нас перед глазами. Первый этаж шале я оформила в стиле лофт: современная американская кухня, вписанная в старую, ничем не отгороженная от гостиной и уголка для чтения с книжным шкафом. Гостиная получилась просторной, пожалуй, в ней было многовато мебели, зато она выглядела удобной и уютной. Подошел Марсо, остановился рядом с диваном. Он обнял меня. Я знала, что он любит, когда я улыбаюсь. Не сводя с меня глаз, он улыбнулся мне в ответ.
– Ты готов?
– В такие вечера я никогда не бываю готов, ты же знаешь. Я бы лучше забрался с тобой в постель.
Вот дурак, он меня растрогал. Я больше всего любила эту фазу – между завершением романа и началом нового, в который он погружался с головой. В такие моменты он возвращался ко мне, и мы становились ближе, чем когда-либо.
– Так почему тогда ты так дорожишь этим ежегодным ритуалом в честь выхода своих романов?
– Ритуал, Сара, – важнейшая вещь для писателя. Писатель без ритуала – мертвый писатель.
– Ты стал суеверным? А если серьезно: чего ты боишься? Что все это уйдет? Что ты разонравишься читателям?
– Пункт второй, моя красавица: писатель, который не боится, – пропащий писатель. Всегда нужно писать, под увлеченностью скрывая страх.
– Хорошо сказано, тебе следует использовать это в следующем интервью. Смотри-ка, а вот и твой издатель. И как всегда, раньше времени. В отличие от тебя, он обожает эти вечеринки. А особенно мои эмпанады с козьим сыром. Скоро он свой ремень только в зеркале сможет увидеть.
Эдуар Пайе, весьма упитанный господин, внимательно оглядывал фасад шале, как будто сомневался, входить или нет. Я знала, что он осмотрит все в малейших подробностях. Деревянные детали, дверные проемы, несущие конструкции кровли, балкончик под свесом крыши на втором этаже, террасу, лохматые нестриженые кусты. Ему всегда нравилось это место – берлога его топового автора. Он постучал в дверь, и мы пошли его встречать. За ним по пятам трусил Фрейд, его вельш-корги, он вбежал в маленький холл, где я заранее прибрала, вынеся оттуда вещи, которые вечно разбрасывает Бенжамен. Коготки собаки заскользили по блестящему паркету. Этот коротконогий, толстенький пес лаял без умолку: он был очень похож на своего хозяина. Оба остановили взгляд на угощении, разложенном на виду в глубине комнаты, на кухонном островке. Я решила, что сошла с ума: у Эдуара на ладони лежала кучка арахиса. Я только что пыталась вспомнить, куда поставила плошку с арахисом. Видимо, он нашел ее раньше меня. Он ловко забрасывал зернышки в рот и глотал, не жуя, словно таблетки. Болтливый людоед с жизнерадостной улыбкой.
– Сара, Марсо! Каждый год я с радостью жду этого дня! Здесь все как прежде. Так и должно быть, в этом секрет моего лучшего автора.
Он звучно чмокнул меня, и я почувствовала на плече крупинки соли, оставленные его пальцами: видимо, Фрейд не успел их слизать. Эдуар с видом заговорщика быстро наклонился к Марсо и спросил:
– Ты получил мой подарочек?
Я посмотрела на Марсо: он явно был смущен. Я не знала, о чем идет речь.
– Послушай, Эдуар, они великолепны, но… Я не привык носить часы и… Боюсь, я их испорчу…
– Модель Breitling Aviator! Да они прямо созданы для тебя! Ты почти каждую неделю летаешь на своем старичке “Сэвидж Боббере”. Расслабься, Марсо! Ты большой трудяга, но позволяешь себе слишком мало удовольствий. А еще как мог бы, ведь ты достаточно зарабатываешь!
– Дом на берегу озера и маленький самолет – это все, что мне нужно. Вдруг когда-нибудь в один миг, разом, неожиданно все закончится? Я не хочу, чтобы это застало меня врасплох.
– Я могу не глядя выпускать твои книжки, Марсо.
– Не вздумай этого делать.
– Уверяю тебя, я еще не впал в старческое слабоумие. Если текст окажется нехорош, у меня всегда под рукой литературные негры.
Марсо неуловимо изменился в лице. Он только что очутился в том мире.
– Проблемы с текстом… Эдуар, для меня это будет катастрофа…
– Перестань, я тебя просто троллю. Ты же знаешь, я всегда с нетерпением жду, когда ты мне что-то принесешь.
Я протянула Эдуару блюдо с эмпанадами, а Марсо тем временем удалился по-английски. Фрейд поднял мордочку, ожидая крошек, но прибежал Бенжамен и отвлек его от цели. Сын погладил пса по голове и увел за собой, задорно окликая на ходу.
Эдуар, не скрывая удовольствия, проглотил последний кусок и торжественным шагом прошествовал на террасу. Теперь он мог приступить к своему обычному ритуалу, который он совершал за пределами моей гостиной, потому что я терпеть не могла тяжелый табачный дым. Из внутреннего кармана твидового пиджака он церемонно извлек роскошную Cohiba Behike 56 – сигару для особых случаев, святой Грааль для истинных ценителей, спрятанный в футляр из испанского кедра.
Все его движения были выверены до мелочей, он почти священнодействовал. Достал из кармана гигрометр Xikar, чтобы определить, оптимален ли уровень влажности покровного листа. Потом привычным жестом покрутил в пальцах сигару, поднеся ее к носу и втянув ноздрями тонкий запах кожи и ценной древесины. Серебряная, покрытая затейливым узором машинка для обрезки сигар, подарок Марсо, идеально ровно отсекла кончик, высвободив первые ноты землистого аромата. Эдуар внимательно осмотрел срез: так энолог оценивает внешний вид редкого вина.
Зажигалка ST Dupont выдохнула ровный столбик характерного голубоватого пламени. Начался ритуал прогрева: огонь нежно облизывал ножку сигары, подготавливая табак к горению. Эдуар покрутил сигару над пламенем, точно, до миллиметра, рассчитывая движение. Поднялись первые небольшие облака дыма – предвестники грядущих сложных ароматов с нотами обжаренного кофе, горького какао и восточных пряностей.
Эдуар сделал несколько легких затяжек, и на его губах заиграла блаженная улыбка, он прикрыл глаза, испытывая высочайшее наслаждение, как будто прикоснулся к вечности. К клубам дыма, поднявшимся в вечернее небо и поплывшим над безмятежными водами озера, уже примешивался будущий успех нового романа Марсо.
Я прибавила громкость: мы очень редко включали на полную мощность свою аудиосистему. Звук наполнил весь дом и долетел до озера. Иногда по вечерам мне нравилось прервать тишину, наполнить шале радостью и шумом. Я заметила на террасе Карен, которая танцевала со своей дочкой Зоэ и с моей. Я не видела, как они приехали. Карен была одета в свободный, с высокой талией и рукавами-крылышками комбинезон цвета “жженый апельсин”. Легкая ткань и узкое, очень глубокое декольте подчеркивали ее стройную высокую фигуру. К тому же туфли-лодочки с ремешком вокруг лодыжки и на высокой танкетке увеличили ее рост до метра восьмидесяти. В этот момент я пожалела, что не надела свои льняные брюки, в которых выгляжу особенно привлекательно. Поднявшись на цыпочки, я поцеловала Карен, провела рукой по ее наряду, подмигнула ей, и она улыбнулась. Не успела я спросить, где ее муж Роллен, как девочки опять утащили ее. Продолжая танцевать, она показала рукой в сторону сада. Чуть поодаль, на газоне, Алексис выплясывал с Марсо и Ролленом: их связывала двадцатилетняя дружба, и нынче вечером они, похоже, были в ударе. Алексис со стаканом в руке втиснулся между ними, и они стали вызывающе вилять бедрами. Роллен, тяжеловесный и мускулистый, двигался довольно неуклюже, но старался не отставать. Мягкий и отзывчивый, самый мечтательный в их компании, он был склонен к созерцательности и во время прогулок всегда мог ответить на любой вопрос о растениях и животных. Бунтарь в глубине души, он не желал отказываться от своей свободы и кое-как перебивался со своим фудтраком[2]. Эдуар все так же сидел на террасе и пускал завитки душистого дыма, время от времени затягиваясь сигарой, разгоравшейся красным огоньком. Он поглядывал на Марсо и светился радостью. В такие моменты я, по правде говоря, всегда боялась, что что-нибудь произойдет и все сломается – как в романах моего мужа. Тревога бывает ложной, а трагедия всегда настоящая.
В десять вечера включилась автоматическая система полива. Я совсем о ней забыла, и сердце у меня замерло. На меня попало несколько капель, раздались веселые удивленные крики. Алексис потащил Роллена под искусственный дождь, а Марсо тем временем со всех ног помчался к деревянному домику в глубине сада выключить воду. Пока трое друзей смешили всех остальных, сын схватил меня за рукав и потащил под мелкие прохладные капли, такие приятные в этот теплый, почти летний вечер. Я немного протрезвела, мое сердце бешено заколотилось, но я вздохнула полной грудью – и расслабилась.
Волшебство рассеялось так же быстро, как началось. Система полива отключилась, парни промокли насквозь. Алексис стянул одежду и попытался увлечь Роллена в озеро. Тот дал отпор взлохмаченному смутьяну, кое-как отделавшись от него. С него и так хватило, он был мокрым с головы до ног. Почти голый Алексис, хохоча, остановился в сумерках посреди сада, в луче света, падавшего из окон шале, и в последний раз раскатисто окликнул его. Роллен замотал головой, и Алексис промчался по лужайке, прыгнул в воду и исчез в темном как ночь озере. Прошло несколько секунд, прежде чем он, подняв фонтан брызг, шумно вынырнул из глубины и громко рассмеялся. Вокруг него плескались волны, и на поверхности бескрайнего озера танцевали сверкающие точки – отражение огней на берегу. Вдалеке виднелся швейцарский берег, похожий на светящуюся змею. Я знала, что вода в озере ледяная. Но после нескольких стаканов спиртного холод не так обжигает. Главное, что озеро не отнимало жизнь у тех, кого я любила; оно уже однажды выплюнуло меня, прежде чем я успела утонуть. Я обязана ему тем, что стала опытной пловчихой и даже заработала несколько медалей в свой список наград. Мы неразлучны, как соседние с ним леса и горы, и это навсегда.
У Роллена одежда пристала к телу, облепив могучие плечи.
– Я не отказался бы от полотенца, – произнес он.
– Дурак, полотенцем тут не обойдешься, – ответила я, смеясь. – Ты знаешь, где что лежит, сходи в ванную, потом возьми в шкафу вещи Марсо. Правда, они тебе будут немножко маловаты.
Пока Роллен шел к дому, Карен смеялась вместе со мной. Мы знали друг друга очень давно, нас познакомили наши мужчины. Нас связывала дружба, мы доверяли другу другу и решили начать общее дело – открыть агентство, сдающее в аренду маломерные суда, и наше предприятие с самого начала стало довольно успешным. Алексис, не доплыв несколько метров до берега, свистнул и бросил мокрые плавки куда-то в сторону сада. Фрейд не заставил себя долго упрашивать, поймал на лету сырой комок и отнес его своему хозяину. Алексис направился к берегу и задом наперед вышел из воды, повернувшись к нам белыми ягодицами. Карен отреагировала первой:
– Алексис, здесь же дети! Это уже перебор!
Алексис продолжал паясничать, он взобрался на причал, который использовал как трамплин, и с наигранной неловкостью прыгнул в воду. Бенжамен тоже начал раздеваться, но я его остановила. Он расстроился, пошел к воде и стал подбадривать Алексиса, который, отплыв от берега, пытался меня уговорить. Но мальчики зря старались.
Немного позже появился Роллен в сухой одежде: он кое-как натянул на себя вещи Марсо. Мне показалось, что он выглядит как-то странно, может, устал. Он уже не улыбался, как обычно, и, вооружившись большим полотенцем, широким шагом спешил на помощь своему голому приятелю, который вылез из воды и уже дрожал от холода. Анатомические детали Алексиса были не то чтобы сильно впечатляющими, но на остаток вечера ему все же лучше было прикрыть наготу.
Они вместе отошли подальше, углубились в сад и скрылись за кустами на опушке леса, неподалеку от пришвартованного катера, все еще качавшегося на волнах, поднятых расшалившимся Алексисом. Судя по их виду, они что-то замышляли. Я надеялась, что Алексис не впутает Роллена в одну из своих безумных затей. В такие вечера мы все словно переносились на двадцать лет назад, в пору беззаботности. Марсо тоже вышел из дома с серьезным видом, как будто его мысли были уже где-то далеко: время от времени я замечала у него это озабоченное выражение лица. Но почему оно появилось этим вечером? Найду ли я когда-нибудь разгадку этой тайны? В тех редких случаях, когда мне хотелось разобраться в его скрытых чувствах, я оказывалась на краю бездонной пропасти. Это было границей, которую нельзя переступать. Правилом, не сформулированным вслух, запретной зоной. Его запретной зоной.
Перевалило за полночь, после сцены с купанием настроение у всех изменилось. Последний набег на блюда с едой подходил к концу. Мое внимание привлек лай Фрейда. Он застыл как вкопанный у зарослей кустарника, примыкавших к саду, шерсть у него встала дыбом. Эдуар посвистел ему, но безрезультатно. В конце концов он поднялся и пошел за ним. Вокруг шале было полным-полно всяких ночных животных. Дети иногда замечали их, когда набирались смелости зайти в лес.
Эдуар вернулся. Фрейд, высунув язык, развалился на руках у хозяина и, судя по всему, уже обо всем забыл. Эдуар поблагодарил меня за приятный вечер и напомнил Марсо график на ближайшие трое суток: участие в большой литературной передаче на телевидении, запись в студии рекламного ролика для радио. Пиарщик скинет обновленное расписание автограф-сессий в книжном магазине. За эти годы я усвоила, что профессию писателя весьма условно можно было назвать свободной. Я делила мужа с Эдуаром, журналистами, читателями… А еще с множеством вымышленных персонажей. Меня бы вполне устроило, если бы герои Марсо потеснились и освободили для меня побольше места рядом с ним. Мне было мало того времени, когда он захлопывал крышку компьютера и тот переваривал свежий кусок неоконченной рукописи. Но не мне было это решать, да и, боюсь, не ему.
Без четверти два все разъехались по домам. Эрмиона и Бенжамен наконец добрели до своих комнат, засыпая на ходу. Я тихонько постучалась в дверь кабинета, святилища Марсо. Услышала его приглушенный голос изнутри:
– Пять минут, только письмо допишу. Сейчас приду.
Я прикинула про себя: минимум полчаса, скорее час. Пошла в ванную, выпила обезболивающее. Усталость, алкоголь – еще чуть-чуть, и меня накроет головная боль. Я была едва жива, но очень довольна, вечер удался. Я забралась под одеяло, меня одолела усталость, голова немного кружилась от выпитого. Я сопротивлялась, мне не хотелось засыпать, не ощутив тепла мужа. Он был мне нужен. Какое-то время я еще пыталась бороться, но сознание отключилось.